– Мы все знаем, что вольно или невольно... способствовали тому, что произошло... И вот сейчас... над его гробом... я обращаюсь к его друзьям... Не повторяйте его... ошибок...

Сказав это, бедный папа осмелился взглянуть на сальную кучку, и его испуганный взгляд столкнулся с волчьим взглядом тех, к кому он обратился.

– К-гм, - кашлянул он и слегка прихлопнул мягкой ладошкой по крышке, дав понять, что прощальное слово сказано.

– Давай, - деловито крякнул дед-будeнновец и взялся за гроб. Черные плечи сошлись над гробом, как воды темного омута, он исчез из виду, но через минуту снова всплыл к свету и, закачавшись на черных волнах, поплыл к низким сводам подъезда.

Юрик с Зинулей выходили со двора последними. Одной рукой Юрик держал сумку, где лежала початая в парадной у Мерзика бутылка "Aлиготе", другой обнимал за плечи Зинулю. Смутно и непонятно было на душе у него. Не то чтобы он чувствовал свою причастность к гибели друга, но страх ответственности даже не за смерть Мерзика, а за поджог гнездился в нeм.

Проходя через подъезд, Зинуля подтянулась на цыпочках к Юрику и сказала негромко:

– Слушай, масик, не хочу я туда ехать.

– Ты что, - зло сказал Юрик.
– Дружили же столько лет. Надо поехать.

– Ты дружил, я же не дружила.

– Но мы же вместе или не вместе?
– начал закипать Юрик.

– Не хочу, - упрямилась Зинуля, - я боюсь.

Тут испуг Юрика окончательно превратился в злобу, которая захлестнула его тяжелой волной, и он, пригвоздив Зинулю к стене железных почтовых ящиков кулаком, так что она задохнулась, процедил сквозь зубы:

– Так. Если ты сейчас не сядешь в автобус, я тебя, бля, притырю на хер, усекла?

– Дурак, - заплакала от боли и обиды Зинуля и присела на корточки. В вырезе еe футболки Юрику с высоты его роста открылась мягкая округлость груди, и злоба неожиданно обратилась в желание.

– Вставай, - сказал он.

Она села на деревянную ступеньку у выходившей в подъезд двери и, продолжая плакать, стала доставать из сумочки платок. Ему стало жалко еe, и желание заполнило его еще сильнее. Ехать на кладбище ему тоже расхотелось. Он опустился возле неe на корточки и, отведя еe длинные волосы от лица, приподнял его к себе.

– Пусти, - сказала она, пытаясь освободиться от его руки, но он, не отпуская еe, сказал:

– Ну, ладно, чего ты, в натуре. Я люблю тебя, в натуре, я не хотел, честно...

Она смотрела на него заплаканными глазами и время от времени шмыгала носом.

– В натуре, мы ж корифанами были. Понимаешь?

Она кивнула, и он приник к еe солeным от слeз губам.

Когда они вышли из подъезда на улицу, кладбищенский автобус уже уехал, и они увидели только, как он свернул на соседнюю улицу и скрылся.

Они остались вдвоeм.

– У тебя мамаша дома?
– спросил Юрик.

– Дома.

– Лажа. Моя тоже. Кирнуть бы еще.

Они пошли вверх по Чичерина к парку. На площадках гастролирующих чешских аттракционов еще гуляли случайные искатели развлечений. Неопрятные чехи стояли у калиток на карусели и автобаны, со скукой на лицах ожидая, когда последним посетителям надоест кататься на их облупленных автомобильчиках, паровозиках и самолeтиках и они уберутся восвояси вместе со своми чадами по домам.

Темнело, но медленно. Юрик, прижимая к себе Зинулю горячей рукой, искал глазами место поукромнее. Они пошли вдоль ограды стадиона ЧМП с уже начинавшей клубиться на его пустынном поле темнотой, мимо длинных, выкрашенных военной, темно-зеленой краской сараев, в которых когда-то помещались комната смеха и тир, и, наконец, вышли к пустой площадке летнего кинотеатра, молчаливо втянувшего их в свою сумеречную пустоту. Они миновали проход между узкими деревянными скамьями и, перебравшись через невысокий помост с железной рамой, на которую натягивался экран, оказались в крохотном дворике, отделенном от остального парка рядом гофрированных пожарных бочек и ящиком с песком.

– Ништяк, - сказал Юрик, опустившись на груду листьев и доставая из сумки вино. Отпив глоток, он передал бутылку Зинуле.

– Кислое очень, - сказала она, отпив и ставя посуду на землю.

Юрика качество вина не волновало. Обняв Зинулю за плечи, он опрокинул еe в листву, расстегнул куртку и, подняв футболку, приник к еe груди.

– Давай еще немножко кирнем, - попросила Зинуля, отстраняя его голову и приподымаясь на локте.

– Давай, - согласился он и потянулся за бутылкой, но кирнуть им не пришлось.

– Ну шо, тут насилуют или по согласию?
– раздался над ними голос и, обернувшись, они увидели над собой сельского вида паренька в милицейской форме.

– Да не насилуют тут никого, - сказал Юрик, вставая и отряхиваясь от листвы.

– A ну, давай в машину, - сказал милиционер, включая фонарик и светя прямо в испуганное Зинулино лицо.

Следом за первым появился и второй - с сержантскими лычками. Подняв с земли бутылку и взболтнув остатки вина, снова бросил еe на землю.

– Бухали, что ли? Ну, давай, шевелись.