Когда они, наконец, вышли из ресторана, Ярошевский, икнув, сказал:

– Кажется, я таки переел.

– Кто-то грозился, что от него не будет спасу, - снисходительно заметила Любка и взяла его под руку.

В такси Ярошевскому сдавило сердце, и он в очередной раз подумал, что жрать всe же так много нельзя, что возраст не тот и что по приезде надо бы вырвать и освободить желудок. Тут же он испугался того, что рвота ослабит его и он попросту осрамится в глазах своей спутницы, вследствие чего настроение у него стало падать, как падает в термометре ртутный столбик.

– Что-то не так?
– спросила Любка, заметив перемену.

– Всe так, моя королева, - сказал старик Ярошевский и, поднеся еe длинные пальчики к губам, поцеловал, ощущая, как неведомая железная рука оглаживает сердце, как бы примеряя его к своей безжалостной ладони.

Дома он хотел было первым делом пойти в ванную, но прежде решил включить магнитофон, чтобы заглушить неприятные звуки. Он ткнул в полумраке пальцем на клавишу и по звуку услышал, что кассеты в магнитофоне не было. Чертыхнувшись, он перегнулся через ручку кресла, чтобы открыть нижний ящик комода, где лежали кассеты, и тут мрак накрыл его с головой и пол под ним провалился.

Открыв глаза, он обнаружил себя сидящим в темноте на полу. Дверь в ванную была открыта, и он видел за полупрозрачной целлофановой пленкой стоящую под душем Любу. Он хотел было позвать еe, но железная рука, уловив его желание, слегка сомкнулась, и он, задохнувшись от боли, только просипел что-то невнятное.

Он еще видел, как его подруга, отбросив целлофан, ступила своей длинной ногой на белый кафельный пол и, сняв полотенце с вешалки на двери, стала неторопливо вытираться. В бедном его, отбивающем последние секунды жизни сердце, родилась при виде недосягаемой уже, но такой отчаянно желанной женщины тоска, которая, нарастая, превратилась в жгучую и сладкую боль в глубине живота. Эта боль очень скоро переросла в оргазм, который, бурно сотрясая легкое стариковское тело, освободил его от жизни.

Ярошевский уже не увидел ни испуга на склонившемся над ним лице женщины, ни сменившего испуг выражения, описать которое представляется затруднительным, но, и это стоит отметить, сохранявшегося всe то время, пока Любочка, задернув занавеси, снимала со стен Врубеля и Куинджи, вытаскивала их из тяжелых рам, заворачивала подрамники с полотнами в сдернутую с постели простыню, - выражения, так и не сошедшего с него вплоть до момента, когда она, часу в третьем ночи, выскользнула бесшумно на черную улицу.

13

– Боже мой, как это всe неожиданно, просто как снег на голову, сокрушалась сидевшая у стола Полина Ефимовна, качая головой и не отрывая при этом взгляда от телевизора, в котором шла своя, наполненная важными, но мало соотносящимися с реальными событиями жизнь.
– Мы оказались совершенно неподготовленными к этой свадьбе. A это - свадьба! У нас на книжке всего триста пятьдесят рублей, а ведь нужно накрыть стол, придумать какое-то платье... Ты хоть знаешь, какие сейчас цены на свадебные наряды, Зинуля?

Зинуля лежала по другую сторону стола на своeм кресле-кровати, тоже глядя в телевизор и интересуясь происходящим там в той же мере, что и мать. Это было поразительно настолько, что, отстраняясь от вопроса свадьбы и беря отдельно вопрос о функциональных задачах телевизора в среднестатистической советской семье из двух человек по данным на сентябрь-октябрь 1987 года, можно было сделать вывод, что телевизор являлся неким ретранслятором мыслей, используемым для общения участниками диалога и приводимым в действие их невидящими, но пристальными взглядами.

– Да не хватит тебе твоих трехсот рублей на платье!
– отвечала Зинуля.
– Нормальное платье будет рублей семьсот стоить. Что такое триста рублей!

– Что ты говоришь, Зина!
– возмущалась Полина Ефимовна.
– Что значит эти "твои триста рублей"! За эти триста рублей я работаю два месяца с девяти до пяти пять раз в неделю! И у нас нет никаких других доходов, ты прекрасно это знаешь!

– Кто виноват, что ты решила стать библиотекарем!
– отвечала Зинуля.

– Ты знаешь, дочка, ты меня очень и очень обижаешь. Просто очень... повторила Полина Ефимовна и, достав из рукава кофты платочек, промокнула глаза.
– Между близкими людьми всe же должно существовать больше понимания, и совсем не обязательно какие-то вещи объяснять... Это должно быть понятно и так. Я не вижу ничего зазорного в своей работе. Я окончила институт, я занимаюсь своим делом, я стала заведующей библиотекой без чьей бы то ни было помощи. Всe сама. Да, я горжусь своей работой, но кто виноват, что за неe так платят? И потом, что значит мало? Просто кто-то умеет спекулировать, воровать... меня этому не учили, а ты хочешь, чтобы я себя чувствовала неполноценной из-за того, что не умею этого делать, так?

Зинуля поднялась и, подойдя к матери, обняла еe сзади за плечи, поцеловала в волосы и, глядя по-прежнему в телевизор, сказала примирительно:

– Ну что ты, ма... Не хотела я ничего такого тебе сказать, просто всe дорого, вот и всe. Ну возьмем мы платье напрокат. Сейчас многие так делают. Сто рублей в день - и никаких хлопот.

– Как-то это странно - свадебное платье напрокат. Ведь это такое событие, такая чистота во всeм должна быть, ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да они чистые, чего ты, - сказала Зинуля, отходя от мамы и останавливаясь у зеркала.