Народ прозвал такие дома «односторонними», так как все эти вычуры красовались лишь на одной их стороне. В остальном дома были просты.

Так можно описать почти что все дома на острове. Сплошной фасад. Твое первое впечатление.

Начиная со здания Капитолия в Вашингтоне, округ Колумбия, и заканчивая самым крохотным коттеджем – все постройки болели «греческим раком», как шутили архитекторы.

– Для архитектуры, – сказал Хэрроу, – это означало конец эры прогресса и начало эры вторсырья.

Он встретил Питера и Мисти на автовокзале в Лонг-Бич и отвез их к побережью на паром.

Островные дома, они все такие величественные… пока не разглядишь, как сильно облупилась краска, сохлыми кучами лежащая у основания колонн. Гидроизоляция на крышах заржавела и свисает через край гнутыми красными обрывками. Те окна, где стекло разбилось, изнутри заклеены коричневым картоном.

Из грязи в князи и обратно за три поколения.

Ни одна инвестиция не может быть вашей вечно. Гарри Уилмот сказал ей об этом. Деньги уже стремительно испарялись.

– Одно поколение делает деньги, – объяснил он ей как-то раз. – Следующее поколение защищает деньги. Третье поколение становится нищим. Все постоянно забывают, чего это стоит – сколотить семейное состояние.

Каракули Питера:

– …ваша кровь – наше золото…

Для протокола: пока Мисти едет на встречу с детективом Стилтоном, добираясь три часа до места, где складирован Питер, она собирает воедино те обрывки, что остались в памяти от Хэрроу Уилмота.

Впервые Мисти увидела остров Уэйтенси, когда навещала с Питером его родню, когда его отец провез их по округе в старом фамильном «бьюике». Все машины на острове были старыми, чистенькими и блестящими, вот только сиденья в них были заклеены клейкой прозрачной лентой, чтобы набивка не вылезала наружу. Пухленький водительский козырек в «бьюике» был весь в трещинах от избытка солнца. Хромовая отделка салона и бамперы были в прыщиках ржавчины от соленого воздуха. Краска – тусклой под тонким слоем белого окисла.

У Хэрроу была плотная белая грива, зачесанная, что твоя корона надо лбом. Глаза то ли серые, то ли синие. Зубы скорее желтые, нежели белые. Весь остальной Хэрроу – тощий и бледный. Простой. Его дыхание пахло старым островным домом с гниющим интерьером.

– Этой машине десять лет, – сказал он. – Для машины на побережье это целая жизнь.

Он довез их до парома, и они все вместе ждали тот в доке, глядя на темную зелень острова, отделенную от них водой. Питер и Мисти, они были на летних каникулах, искали работу, мечтая о жизни в городе, любом городе. Они частенько болтали о том, чтоб забить на учебу и перебраться в Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Ожидая парома, они сказали Хэрроу, что могли бы учиться живописи в Чикаго или Сиэтле. Там, где каждый из них смог бы начать карьеру. Мисти помнит, что ей пришлось три раза захлопывать дверь, чтобы та закрылась.

Это была та машина, в которой Питер попытался сдохнуть.

В которой ты попытался сдохнуть. Принял те снотворные таблетки.

Та же машина, баранку которой она сейчас крутит.

Написанные по трафарету на борту машины, ядовито-желтые слова гласят: «Боннер и Миллз – Когда Ты Будешь Готов Перестать Начинать Все Сначала».

То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

На борту парома, в тот первый день, Мисти сидела в машине, пока Хэрроу и Питер болтали у перил.

Хэрроу наклонился к Питеру поближе и сказал:

– Ты уверен, что она – именно та?

Наклонился поближе к тебе. Отец к сыну.

И Питер сказал:

– Я видел ее картины. Она – то, что надо.

Глаза Хэрроу сузились, его корругатор собрал кожу лба в длиннющие морщины, и он сказал:

– Ты знаешь, что это значит.

И Питер улыбнулся, но так, что сократился лишь его подъемник верхней губы, его «мускул брезгливости», и он сказал:

– Да, конечно. Ебаный я везунчик.

И Хэрроу кивнул. Он сказал:

– Это значит, что мы наконец перестроим гостиницу.

Мистина хипповая мамаша частенько говаривала: это типично американская мечта – отгородиться от всех деньгами. Посмотри на Говарда Хьюза [35] в его пентхаусе. На Уильяма Рэндолфа Хёрста [36] в Сан-Симеоне. Взгляни на «Билтмор». На все эти роскошные загородные дома, где богачи живут в добровольном изгнании. Все эти рукотворные эдемы, куда мы прячемся. Когда эдемы рушатся, а это неизбежно, мечтатели возвращаются в мир.

– Возьми любое крупное состояние, – говаривала мамаша, – копни поглубже и обнаружишь, что поколение-два назад ради него была пролита кровь.

Говорилось это явно затем, чтоб их жизнь в трейлере не казалась такой убогой.

Детский труд в рудниках и на мельницах, говорила мамаша. Рабство. Наркотики. Биржевые махинации. Разрушение природы, сплошная вырубка, отходы производства, истощение почв. Монополии. Заразные болезни. Любой капитал вырастает из какой-нибудь мерзости.

Невзирая на мамашины речи, Мисти верила, что ее ждет светлое будущее.