Во всем, что ты делаешь, видна твоя рука.

Питер частенько говаривал, что задача художника – быть внимательным, копить, организовывать, хранить, каталогизировать и, наконец, писать отчет. Документировать. Готовить к показу. Задача художника – просто не забывать.

Энджел Делапорте поднимает к свету одну акварель за другой. Все они – на разные темы, одни изображают странный пустой горизонт, другие – залитые солнцем поля. Сосновые заросли. Дом или целую деревню на среднем плане. Лицо Энджела непроницаемо, лишь глаза движутся, скачут по каждому листу.

– Невероятно, – говорит он. – Выглядите вы ужасно, но ваши работы… Боже.

Для протокола: Энджел и Мисти, они находятся в Ойстервилле. Это чья-то пропавшая без вести общая комната. Они вползли внутрь сквозь очередную дыру, чтобы сделать фотки и посмотреть на граффити.

Твои граффити.

Мисти и вправду выглядит ужасно, никак не может согреться, даже в двух свитерах, ее зубы стучат. Когда она протягивает Энджелу картину, руки так дрожат, что жесткая акварельная бумага хлопает, как на ветру. Это какое-то кишечное расстройство, оставшееся после пищевого отравления. Даже здесь, в полумраке замурованной комнаты, куда свет едва просачивается через шторы, она не снимает темных очков.

Энджел притащил с собой свой кофр. Мисти принесла этюдник. Свой старый черный этюдник из пластика, память о школе, – плоский такой чемоданчик с «молнией», обегающей его буквой «П», так что можно его открыть, как книжку. Тонкие резинки прижимают акварели к одной половине этюдника. На другой половине множество разнокалиберных кармашков, и в каждый напиханы наброски.

Энджел щелкает затвором фотоаппарата, а Мисти раскладывает этюдник на диване. Когда она вынимает бутылочку с лекарством, руки так дрожат, что слышно, как громыхают пилюли. Вытряхнув одну на ладонь, Мисти говорит Энджелу:

– Зеленые водоросли. Это от мигрени.

Мисти кладет капсулу в рот и говорит:

– Гляньте-ка вот на картинки, скажите, как они вам.

Питер наспреил что-то поперек дивана. Его черные слова, как вихри, рассекают висящие на стенке семейные фотографии в рамках. Рассекают обвязанные кружевами подушечки. Шелковые абажурчики. Питер даже задернул плиссированные шторки и наспреил слова на внутренней стороне.

Твоя работа.

Энджел вынимает из Мистиной руки бутылочку с пилюлями и поднимает ее к свету, что сочится из окошка. Он трясет бутылочку, пилюли громыхают. Он говорит:

– Какие большие.

Желатиновая капсула у нее во рту размягчается, вкус порошка внутри – словно соль и фольга. Вкус крови.

Энджел протягивает ей фляжку джина, которую вынул из кофра, и Мисти делает судорожный глоток горечи. Для протокола: она пьет его бухло. В художественном колледже ты узнаешь, что существует наркоманский этикет. Нужно делиться.

И Мисти говорит:

– Вы тоже угощайтесь. Примите штучку.

Энджел отщелкивает крышку и вытряхивает пару на ладонь. Одну кладет в карман и говорит:

– Про запас.

Вторую запивает джином и корчит страшную рожу, будто удавленник, наклонившись вперед и высунув красно-белый язык. Зажмурив глаза.

Иммануил Кант и его подагра. Карен Бликсен [33] и ее сифилис. Питер наверняка сказал бы Энджелу, что страдание – ключ к вдохновению.

Раскладывая наброски и акварели на диване, Мисти говорит:

– Как они вам?

Энджел берет их, рассматривает и кладет на место, одну за другой. Качает головой: мол, не может быть. Самую чуточку качает, как паралитик. Он говорит:

– Просто невероятно.

Берет очередную акварель и говорит:

– Чем вы рисуете все это?

Он про кисточки?

– Они из соболя, – говорит Мисти. – Иногда беличьи или из бычьего волоса.

– Нет, дурочка такая, – говорит он. – Я про софт. Какой у вас компьютер? Так нельзя нарисовать вручную.

Он стучит пальцем по крепости на одной картине, по коттеджу на другой.

Что значит «нельзя вручную»?

– Вы ведь пользуетесь не только циркулем и линейкой? – говорит Энджел. – И транспортиром? Вы рисуете идеальные, правильные углы. Вы чертите по трафарету, с помощью лекала, да?

Мисти говорит:

– А что такое циркуль?

– Ну, им пользуются в средней школе, на геометрии, – говорит Энджел, расставляет большой и указательный пальцы и крутит ими. – У него на одной ножке иголка, а в другую вставляется карандаш, и можно чертить идеальные окружности.

Он поднимает к свету картинку – домик на склоне прибрежного холма, океан и деревья – сине-зеленые, но разных оттенков. Единственный теплый штрих – ярко-желтая точка, лампа в окошке.

– Смотрел бы и смотрел, хоть целую вечность, – говорит Энджел.