Шрифт:
Грейс говорит:
– Мы пригласили весь остров. Всю летнюю публику. Твой показ будет самым крупным общественным событием за последнюю сотню лет.
Точно так же, как ее свадьба.
Наша с тобою свадьба.
Вместо слова «остров» Мисти слышит остов.
Грейс говорит:
– Ты почти все закончила. Осталось доделать каких-то восемнадцать картин.
Чтобы их стало ровно сто.
Вместо слов «все закончила» Мисти слышится всех прикончила.
21 августа
Сегодня в темноте за Мистиными веками включается сигнал пожарной тревоги. Дребезжащий долгий звонок в коридоре, он слышен сквозь дверь так громко, что Грейс приходится крикнуть:
– Ох, это еще что такое?
Она кладет руку на Мистино плечо и говорит:
– Продолжай работать.
Рука больно впивается, и Грейс говорит:
– Главное, закончи эту последнюю картину. Это все, что нам нужно.
Ее шаги удаляются, и слышен щелчок – открывается дверь в коридор. На мгновение тревога становится громче – пронзительно дребезжит, как звонок на перемену в Таббиной школе. Как в Мистиной старой начальной школе, в Текумсе-лейк. Звонок снова становится глуше, когда Грейс захлопывает дверь за собой. Она не запирает ее.
Но Мисти продолжает работать.
Ее мамаша в Текумсе-лейк… когда Мисти сказала ей, что, может быть, выйдет замуж за Питера Уилмота и переедет на остров Уэйтенси – ее мамаша ответила, что в основе любого крупного капитала лежат ложь и боль. Чем крупнее капитал, тем больше людей из-за него пострадало. Богатые, сказала мамаша, в первый раз женятся только для размножения. Она спросила, действительно ли Мисти хочет провести весь остаток жизни в окружении подобных подонков?
Мамаша спросила:
– Ты что, больше не хочешь быть художницей?
Для протокола: Мисти ответила «держи карман шире».
И не то чтобы Мисти так уж любила Питера. Мисти сама не понимала, что происходит. Она просто не могла заставить себя вернуться домой, в тот трейлерный поселок, больше не могла.
Может, это просто работа такая у дочки – злить и расстраивать мать.
В художественном колледже этому не учат.
Пожарная тревога все звенит и звенит.
Питер и Мисти сбежали на остров в рождественские каникулы. Всю ту неделю Мисти злорадствовала: пусть мамаша понервничает. Священник взглянул на Питера и сказал:
– Улыбнись, сынок. А то ты выглядишь так, будто сейчас тебя должны расстрелять.
Ее мамаша позвонила в колледж. Она обзвонила все местные больницы. В каком-то морге была мертвая женщина, молодая женщина – ее нашли голой в канаве со ста ножевыми ранениями в живот. Мистина мамаша, она провела все Рождество за рулем, проехала три округа, чтобы взглянуть на искалеченный труп этой бедной Джейн Доу. [46] В тот момент, когда Питер и Мисти торжественно шли по проходу между рядами Уэйтенсийской церкви, ее мамаша, задержав дыхание, наблюдала за тем, как полицейский детектив расстегивает «молнию» на мешке с трупом.
46
Джейн Доу – условное имя, которое, согласно американскому уголовному законодательству, вместе с порядковым номером (Джейн Доу № x) вносится в свидетельство о смерти лица женского пола, личность которого не удается установить.
Тогда, в той предыдущей жизни, Мисти позвонила мамаше – через пару дней после Рождества. Сидя в Уилмот-хаусе за запертой дверью, Мисти перебирала помоечную бижутерию, которую Питер подарил ей во время ухаживания, все эти стразы и фальшивые жемчужины. Она успела выслушать на автоответчике дюжину полных паники сообщений. Когда Мисти наконец скрепя сердце набрала их номер в Текумселейк, мамаша просто повесила трубку.
Подумаешь, важность. Мисти всплакнула и больше туда никогда не звонила.
Она уже чувствовала себя как дома на острове Уэйтенси – дался ей какой-то там трейлер.
Пожарная тревога все звенит и звенит, и кто-то говорит из-за двери:
– Мисти? Мисти Мэри?
Стук. Голос был мужской.
И Мисти говорит:
– Да?
Звонок становится громче. Дверь открывается. Мужчина говорит:
– Господи, ну и воняет тут!
Это Энджел Делапорте. Пришел, чтоб ее спасти.
Для протокола: погода сегодня неистова, полна паники и куда-то спешит – как Энджел Делапорте, срывающий скотч с ее глаз. Он отбирает у нее кисточку. Дает ей две сильные пощечины и говорит:
– Очнитесь. У нас мало времени.
Энджел Делапорте шлепает ее так, как шлепают шлюшек в испанских мыльных операх. Худеньких шлюшек, кожа да кости, точь-в-точь как Мисти сейчас.
Пожарная тревога все звенит и звенит.
Отведя глаза от яркого света, бьющего в крохотное слуховое окошко, Мисти говорит: «стоп». Она говорит: «вы ничего не понимаете». Она должна рисовать. Больше ей ничего не осталось.
Картина, стоящая перед ней на мольберте, – пустой квадрат неба, синие, белые мазки, что-то явно незавершенное, но занимающее все пространство листа. На полу рядом с дверью – большущая стопка других картин, лицевой стороной к стене. На каждой карандашом написан номер. Девяносто семь. Девяносто восемь. Девяносто девять.