Какой же лютой завистью наполнялось мое сердце когда я видел в небесах птиц. Как же мне хотелось однажды просто взмахнуть крыльями и подняться к облакам. Сбылась мечта идиота. Я усмехнулся - Опасайтесь мечтать. Мечты иногда сбываются, причем в таком контексте, который вам доставит массу хлопот.
– Мне нравилось быть соколом и я не отрицал этого. Но в том далеком Перевоплощении, когда я отразился в Зеркале Миралис и принял личину хищной птицы я просил только крылья и ничего больше. Двеллеры решили, что к крыльям следует добавить острые когти, загнутый к низу крепкий клюв, превосход-ное зрение и скверный характер. Хотя, некоторым благородством я в этом Перевоплощении все таки обладал и даже кичился им.

Благородный сокол Чили. Готовый в любую секунду прийти на помощь всякому, терпящему бедствие. Устремления в большинстве случаев действительно искренние, но кому они нужны? Да и зачем? Что может значить помощь в этих мирах, которые зыбки и изменчивы, непостоянны и все таки непреодолимо притягательны? Здесь общаются не реальные тела, а всего лишь личины, образы или скорее преставление об этом образе личине твое собственное и Двеллеров, которые закрепляют его в твоей памяти, заставляют перевоплощаться, менять себя. Смесь, жуткий коктейль из твоего личного мнения о пред-полагаемой личине и мнения Двеллеров Зеркал. Хотя, если разобраться, то Перевоплощения меняют не только твое тело, но и образ мыслей, устремления, надежды, цели, меняют тебя самого.

Все таки, как же все непросто. Чем дольше живешь на свете, тем отчетливее пред-ставляешь себе, что невозможно раскрасить Вселенную, используя всего две краски. Истина - это полутона, и ни Бог ни дьявол не возьмется отделить добро от зла. Самый светлый ум осознает свое полное бессилие перед простейшими на первый взгляд вопроса-ми.

Я делал круг за кругом опускаясь все ниже и ниже к ковылям. Затем, приметив не-высокий тополек, шумно опустился на одну из верхних его ветвей. Взъерошил перья, нахохлился, затянул желтоватой пленкой - третьим веком янтарного цвета глаза и замер.

Наваливалась меланхолия. Жуткая потребность в неподвижности, бездеятельности. Может быть я просто устал. Устал от бесконечной череды Перевоплощений, потерь, пора-жений, которые преследовали меня просто с феноменальным упорством.

– Нужно попробовать вздремнуть - Я плотно сомкнул глаза, втянул шею в плечи, уцепился покрепче в тонкую вершинную веточку низкого степного дерева и начал считать слонов. Это здорово успокаивало нервы и усыпляло буквально в несколько минут.

– Один слон да один слон будет два слона. Два слона да один слон - три слона. Три слона да один - четыре. Шесть слонов... Восемь.
– На двадцатом я уже крепко спал, не думая ни о пройденном ни о том, что еще пройти предстоит.

Пустельга сидела на вершине колючего кустарника и ожесточенно рвала тушкана на куски. Накалывала истекающие кровю лохмотья на огромной длины иглы. Про запас. Не съесть ей сейчас всю добычу целиком. Да и когда еще удастся выследить и поймать зазе-вавшегося грызуна? Голодно стало в степях. Разлетелись, разползлись, разбежались зверье и птица из этих мест. Странно это. Очень странно. Клонятся к земле переполненные зерном коробочки злаков. Травы иссыхают на поймах нетронутыми. Рай для грызунов. Рай для копытных. Но уходит отсюда жизнь. Истекает по капле.

Вначале ушли зебры. Быстрые, непокорные, чуткие. За ними ушли львы. Всеми прайдами сразу.

Затем разом снявшись с насиженных мест ушли антилопы. Они текли широкой буро-рыжей рекой, высоко выпригивая, всплесками неспокойной грязной воды. Они шли не-скончаемым потоком. Целых двое суток, и днем и ночью. Уходили туда где заходит солнце. На запад. За антилопами ушли леопарды.

Спустя короткое время, небо закрыли тучи пернатых. Они галдели так, что невоз-можно было расслышать ничего кроме их гомона. Они колыхались в небесах словно тяжелые дробные облака и однажды собрались в плотную стаю и улетели вслед за зебрами и антилопами. К заходу солнца.

Пустельга, вытянулась столбиком, уставилась на умирающую степь. Повернула клю-вастую башку, уперлась взглядом немигая в пока еще жаркое солнце.

Сколько раз ты еще поднимешья над горизотном? Один? Два? Десять?

Только грызуны еще оставались здесь, но мучимые безотчетными страхами закапы-вались все глубже и глубже в землю. В норы, ходы, катакомбы. Собирали запасы, готовились к тяжелым временам. Все реже выходили на поверхность. Все реже попадались в лапы пустельги. Все реже.

Хищная птица, наклонилась к остаткам тушки и оторвала большой кусок мяса. За-прокинув голову, отправила его в глотку. Снова выпрямилась, уперлась взглядом в горизонт, щелкнула клювом.

Кончилось лето. Гнутся к земле ковыли. Желтеют метелками. Высохли, просыпались семенем травы. Увяли цветы. Тянутся в воздухе длинные невидимые глазу нити, с вцепив-шимися в них крохотными паучками. Осень. Первая осень в этом мире. Первая и последняя.

А вы ее любите? Осень любите? Желтую траву и шуршащую листву под ногами? Го-лые деревья и красные дубы, что оставили пару листов на макушках? Дым в парках и тонкий ледок на лужах? Любите. А знаете почему она так прекрасна? Потому, что осень - предверие гибели. Вы скажете - нет. Зима - всего лишь глубокий сон и весной все живое ждет чистое и радостное пробуждение? А что вам ответит на это кленовый лист, жизнь которого - лето? Осень - закат его жизни. Ее конец. Он готовится к ней торжественно и спокойно. И падает, сорванный грубым ветром и качается из стороны в сторону и кружится и ложится вам под ноги. Он умирает. Умирает красиво. Красиво? Красиво. И вы берете его холодный радужный труп и брызгаете лаком для волос и вставляете в рамку и вешаете на стену. Может ли быть смерть красивой? Может. Может ли быть смерть необходимой? Мо-жет. Может ли быть смерть желанной? Нет. Даже час жизни - жизнь. И поэтому держится за ветки крепко дубовый листочек. На самой вершинке. Его будут рвать ветры. Его засы-плет снегом. Он покроется ломкой колкой наледью. Но однажды, он сморщенный, почерневший, страшный выберется из под наметенного на ветки сугроба и снова увидит солнце.