Плохо, плохо, плохо, плохо. Сколько это может продолжаться?

Недавно, когда я стояла у руля и все собрались на палубе, я, обернувшись, увидела, как дядя Стю обнял Брайана, а дядя Мо положил руку на плечо Коди. Дядя Док, вцепившись в ограждение, пристально смотрит в море. Может быть, думает о Розали? Мне хотелось бросить руль и обнять дядю Дока или позволить ему обнять меня, но я не смогла оставить свой пост.

Мы все здесь так одиноки.

Возможно, мы попали в такое место, где море всегда штормит, а ветер ревет. А может быть, мы движемся по кругу и никогда не выберемся отсюда, а просто умрем от голода.

Сегодня, когда я и Софи повалились на койки, пытаясь заснуть, она рассказала мне еще одну историю про Бомпи. Вот что я услышал.

Когда Бомпи был молод, он отправился на берег океана, потому что прежде никогда его не видел. Из Кентукки до побережья Виргинии он добрался автостопом. Выйдя на берег, Бомпи присел на песок и… влюбился в океан. Он полюбил все: его запах, песок, прикосновение свежего ветра к лицу.

Бомпи вошел в воду, и, хоть волны попытались сбить его с ног, он продолжал идти вперед, пока не оказался по шею в воде. Тогда он лег на спину, глядя в небо, и вспомнил другой океан, далеко-далеко отсюда, в Англии. И тут он понял, что уже видел океан прежде, много лет назад, когда был совсем маленьким. А потом он догадался, что это один и тот же океан, простирающийся на тысячи миль от Виргинии до Англии. И может быть, та волна, что держит его на поверхности сейчас, некогда лизала берега Англии, и это та же самая вода, что омывала его в младенчестве.

Наконец он опустил ноги вниз, но не почувствовал дна и, оглянувшись, увидел, как далеко его отнесло от берега. Он стал сильно грести, шепча: «Держись, Бомпи, наддай!» Но берег был так далек, а Бомпи очень устал, изнемог и не знал, хватит ли у него сил доплыть. Он снова полежал на спине, отдыхая, и поплыл снова и наконец добрался до берега.

Он заснул, упав на песок, а когда проснулся, поехал к себе в Кентукки. Автостопом.

Остальное вы знаете. Взбучка и кусок пирога (на этот раз снова с яблоками).

Море, море, море… Оно волнуется и кипит. Боюсь, что оно поглотит нашу «Странницу».

Дядя Док сказал, что шторм достиг десяти баллов. Скорость ветра — пятьдесят узлов в час, а волны, похожие на отвесные стены, ударяют по яхте день и ночь. Мы до сих пор не можем поставить паруса. Каждые двадцать минут за кормой разбивается огромная волна, заливая водой кокпит. Мы все твердим, что ветер скоро стихнет, не может же такой ураган продолжаться вечно.

— Мужайтесь! — кричит дядя Док. — Эта огромная волна скоро принесет нас к берегу.

Странно было слышать эти слова, когда берега нет и в помине. Потом дядя Док объяснил, что цитировал нам стихи поэта Теннисона.

Дядю Стю («У-Меня-Не-Бывает-Морской-Болезни») подкосила морская болезнь. Он пожелтел и ослаб, мы подменяем его на вахте и молимся, чтобы самим не слечь.

Сейчас час ночи, волна снова залила кокпит, начинается моя вахта. Пожалуйста, пускай ветер утихнет.

Выловит ли кто-нибудь из моря мой непутёвый дневник? Узнает ли мама, что с нами стало?

Мама, вчера мы пытались поймать весточку от тебя. Мы тебя любим.

Если бы я мог начать жизнь сначала…

Дня больше нет. Тянется одна бесконечная ночь.

Чтобы услышать друг друга, нам приходится кричать что есть силы — только так можно перекричать ветер. А мне хочется шептать о чем-нибудь хорошем. Но времени нет. Мы постоянно боремся с ветром.

Прошлой ночью мне приснилась Софи. Поэтому утром я спросил дядю Дока, знает ли сама Софи, что случилось с ее родителями.

— В некотором смысле Софи знает это. Но насколько четко она это осознает? На это может ответить лишь она сама, — сказал дядя Док.

Еще я спросил, почему никто не говорит нам об этом, почему бы не рассказать все мне или Брайану?

— Пока не время. И, может быть, Софи сама нам расскажет. Ведь это ее история.