Жалко и жутко было смотреть, как сереет Клен под веснушками. И все же спокойная сосредоточенность взрослого передавалась ему. Алей впервые видел Леньку таким внимательным. Втолковывая Комарову математику, он никогда не мог добиться, чтобы Клен слушал его – так.

– Мы очень старались, но потерпели поражение, – сказал Летен Клену. – Так бывает. Мы обязательно выручим Инея. Веришь?

Ленька моргнул. На выцветших морковных ресницах закипали слезы.

– Верю, – без голоса ответил он и прибавил: – С-спасибо, дядя Летя.

– А теперь самое важное, – сказал Летен и присел на корточки. – Леня, чем больше людей об этом знает, тем хуже наше дело. Ты уже понял, что все стараются молчать. Даже Алик. Я верю, что ты не подведешь нас. Никому не скажешь ни слова. Условимся, что Иней сейчас в летнем лагере и ты не беспокоишься о нем. Хорошо?

– Клянусь! – торопливо выпалил Ленька, прижал руки к груди, шагнул вперед, но Летен двинул ладонью в воздухе и покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Дай честное слово.

И Алей не поверил глазам: круглое лицо Леньки стало вдруг безмятежно-спокойным и даже веселым. Клен смахнул слезы, улыбнулся и твердо ответил:

– Честное слово.

Летен молча встал, протянул руку и крепко пожал маленькую веснушчатую ладошку.

– А теперь, – сказал он, – иди домой. Мама заждалась к обеду, наверное.

Ленька переступил с ноги на ногу, поморгал, кивнул и, не попрощавшись, забыв об Алее, побежал обратно в проулок. Немного растерянная Луша вывалила язык, уставившись вслед хозяину, и скоро галопом понеслась за ним.

– Летен, зачем ты ему рассказал? – выговорил Алей, когда к нему вернулся дар речи. – Он маленький еще. Он болтун. Он забудет про это честное слово…

– Нет, – сказал Воронов все с той же серьезностью, глядя в ту сторону, где скрылся Ленька. – Не забудет. А врать никому не надо, ни маленьким, ни большим.

Алей посмотрел на Летена искоса и улыбнулся одной стороной рта, произнеся:

– Умалчивать.

Воронов хладнокровно пожал плечами.

– Умалчивать можно.

Оставшись наконец один, Алей сунул руку в карман и нащупал металлическое колечко с нанизанными на него ключами. Его вещи так и хранились у Рябины, она вынесла их из подъезда, когда Алей с Летеном приехали. Летен позвонил ей заранее, одолжив телефон у Осени.

«Надо позвонить Осени, – думал Алей, шагая к дому. – Или лучше не надо? Может, она спит… А я поищу и определю, спит или нет. Только попозже. Сначала надо позвонить маме». Простые, здешние тревоги и заботы казались ему сейчас такими маленькими и незначительными, что приходилось заставлять себя думать о них. Отлучку не удалось скрыть от матери. Как и предполагал Алей, она обзвонила всех, кого только могла, даже одноклассников и бывших девушек. Рябина взяла трубку, когда Весела звонила на Алеев телефон, но ничем не могла ей помочь. Весела еще много раз звонила по номеру сына, так много, что телефон разрядился… «Как она? – спросил Алей, отпирая дверь. – Сначала Иней, потом я…» Он отпустил ассоциативный поиск, и поиск продлился не дольше пары мгновений. Возвратилась картина той огненной ночи, когда началась погоня за Ясенем. Снова отец стоял под звездным небом посреди Великой Степи, преображаясь в каменного кумира, снова бежал от него несчастный толстый Шишов, а Весела каменела от горя. «Мама догадалась, – понял Алей. – Она решила, что меня тоже забрал папа. И… да что там, она правильно догадалась. Наверное, это даже хорошо. Это все-таки не совсем неизвестность». Но невыносимая душевная боль пронизывала видение и передавалась телу: казалось, в сердце вонзали и проворачивали там иглу. Алей с усилием перевел дыхание и бросился к телефону, не разувшись.

– Мама?

Только что она устало сказала «Алло», но с первым звуком Алеева голоса будто канула в тишину, и по ту сторону трубки стало пусто. Алей испугался. Стыд ожег его: он мог позвонить маме еще четыре часа назад и не позвонил. Пускай тогда он боялся за Осень, потому что Осени тоже стало плохо, пускай был слегка не в себе… Все равно не прощалось такое сыну.

– Алло! – тревожно повторил Алей. – Мама? Ты в порядке?

Несколько бесконечных мгновений продлилась пауза. Алей чувствовал себя как на раскаленных углях. Хотелось сорваться и побежать – но куда? Где спасешься от совести?..

– Да, – бесцветно прошептала мама. – Алик, это ты? Ты где?

– Мама, я дома! – громко сказал Алей. – Я вернулся!

– Откуда? Где ты был? Почему не позвонил?

– Я не мог. Мама, прости, пожалуйста, я действительно не мог позвонить.

– Я не обижаюсь, – ответила она так, что Алей чуть не расплакался. – Господи, слава богу, ты жив. Где ты был, Алик?

Алей впился ногтями в ладони. Осязание как будто притупилось.

– Далеко, – сказал он, – очень далеко. Мама, я нашел Иньку! Слышишь? Я искал Иньку и нашел его! С ним тоже все в порядке!

– Ох, – беззвучно сказала трубка, и донесся странный шорох, будто что-то мягко упало. У Алея волосы встали дыбом: он понял, что у мамы стало плохо с сердцем.

– Мама! – крикнул он, вцепившись в трубку. – Мама!

– Я тут, – слабая улыбка мелькнула в ее голосе, – я на диван села… А Инечка с тобой? Дай мне с ним поговорить…

– Он не со мной, – виновато сказал Алей. – Я не смог отобрать его у папы. Но я все решу. Я его верну, клянусь, мама, – и он зачем-то прибавил: – Честное слово.