Крымов пожевал губами. Губы скривились мало поощрительной для Керенского усмешкой, но он все-таки сказал, щуря засмеявшиеся глаза:

– Ждите балаганов.

Глава 13

Патриотический балаган

Команда сто восемьдесят первого прибыла на святочное балаганное гулянье в Народный "имени его величества" дом только в предпоследний день рождественских праздников: полк у окружного начальства на штрафном счету два уже было в казармах "политически неблагонадежных" случая, что и отмечено сокращением и задержкою отпусков на рождественские праздники.

Святки, впрочем, в нынешнем году были вообще невеселые. В прежние, довоенные, годы гулянье шло на Марсовом поле, сходились большие тысячи народу, балаганы считались десятками. Малафеев и Лейферт воздвигали целые деревянные театры огромной вместимости. Но по военному, смутному времени совет министров признал небезопасным допускать такое скопление простого народа на открытом и притом бесплатном пространстве: балаганы были разрешены лишь в парке Народного дома, на Петербургской стороне; вход платный, по билетам, что уже одно само по себе, при всеобщем оскудении обеспечивало отбор "гуляющих": не у каждого найдется хотя бы пятак на входной билет.

Для балаганного представления заказана была специальная пьеса, долженствующая поднять воинский дух, "Севастополь". Тема - особо отвечающая моменту, ибо и тогда, как теперь, Россия несла поражение.

"Сто восемьдесят первые" столпились у балагана перед картинами, которыми размалевана была огромная его стена. Синее море в волнах, из волн торчат мачты затопленных кораблей, Малахов курган - плетеные туры, земляные мешки, солдаты в бескозырках, широкие белые ремни через грудь, коленопреклоненные, - и над ними сиянии икона божьей матери троеручицы.

Иван, ефрейтор, подтолкнул локтем Адамуса, смешливо:

– Смотри-кась, и в Севастополе, выходит, божественные явления были. Нынче поп после обедни оповещал: божия матерь - не сказал только, о скольких руках - обозным лейб-гвардии Конного полка являлась. В сиянии тоже, как эта самая.

Адамус не ответил. Он смотрел на следующее полотно - на адмирала с подзорной трубкой в руке. Бомбы, круглые черные, рвутся у самых ног, из окопов кругом лезут на него со штыками французы в синих мундирах, ярко-красных штанах, англичане в синих и красных мундирах, турки в фесках с кисточками, страшно усатые, а он стоит неколебимо, распялив ноги. Подписано выкрутасами: адмирал Корнилов.

– Скажи на милость! И тогда Корнилов воевал? Нашего корпусу командир - тоже Корнилов значится. Бравый генерал. Родня, что ли? В таком разе надо посмотреть слазать. Пошли, землячки?

Иван оглянулся. Солдат незнакомый, из фронтовых, видать. Пойти, что ли, в самом деле? Чего так толочься по снегу, на морозе. Кругом - ни ларьков, ни силомеров, ни стрелковых палаток с кривоствольными малокалиберками для призовой стрельбы по мишенькам... Жидкие нынче праздники.

Кто-то из команды возразил, однако:

– Погодим. Такой разговор идет, я слыхал, будто царь нынче в Народном самолично будет. Народу, так сказать, явится. Забьемся в балаган, а главного не увидим.

– Царь?
– повторил Иван.
– Брешут. Разве мыслимое дело, чтобы царь сюда.

– Офицеры говорили, - перебил солдат.
– Сам слышал; стояли тут... трое... И полиции, смотри, сколько нагнано. Будет, я тебе говорю.

– Да ну тебя!
– досадливо сказал Иван.
– На черта, в самом деле, мерзнуть. Пошли.

Билеты по пятаку ("гражданским" по гривеннику) на стоячие места, на самом верхотурье. Лестницы для входа, высоченные, деревянные, с двух сторон балагана, выводили на площадку под самой крышей. Когда солдаты подошли, обе лестницы забиты были уже народом до отказа. На площадке, где в упор сходились две, с противоположных сторон подымавшиеся людские волны, шла отчаянная, до крика, давка. Иван посмотрел и даже присвистнул.

– Так тут же не продавишься.

– Не продавишься?
– осклабился фронтовик.
– То есть это как, чтобы мы да не продавились... А ну, разом!

"Сто восемьдесят первые" привалились плечами в спины стоявших впереди. Сзади подперли подбежавшие гурьбой "крестовики" - серошинельные, на картузах медный крест, раструбами, по раструбам выбиты буквы: "За веру, царя и отечество" - ополченская дружина с острова Голодая. Бородатые дяди - в ополченцы только пожилых берут, - но, ничего, кряжистый народ.

– Разом, братцы... Ура-а!

Спереди взвыли "головные", сжатые меж встречных людских стен. Волна с той стороны медленно покатилась обратно: солдаты жали, подымая могучим напором лестничную толпу со "своей" стороны - дальше, дальше вверх, со ступени на ступень, продвигаясь к площадке, к воротам входным, в балаган.

– Сколько, дьявол, снегу натоптано... Хорошо, не струганы доски! Все ж нога цепляет.

Стоп! С той стороны, очевидное дело, прибыло народу, да и сбитые ожесточились, наверно. Шутка ли: отшибло от самых ворот - мало-мало не к самому низу. Хлестнул встречный напор. Солдат осадило - сразу ступенек на десять.