– Что ж теперь будет? Заберут тебя, Мартьянов, как пить дать.

– Ну, это брось!
– оборвал другой.
– Не выдадим!

– Выдашь!
– резко сказал Ивасенко.
– Уж раз дошло, что стадом назад, молебен петь, - теперь до последнего докатится рота.

Мартьянов вскинул винтовку на плечо.

– А ну, кто со мной? Я в помещение назад не пойду. Пусть лучше в бою убьют, чем на задворках где расстреляют.

Солдаты кругом дрогнули, переглянулись.

– Куда? Пропадешь пропадом... Нас тут действительно, если считать, горсть. Что мы супротив всего гарнизону. На каждого по десять тысяч придется... Так, брат, и богатыри не воевали...

– А рабочие?
– оборвал Мартьянов.
– Рабочие у тебя не в счет.

– Рабочие что! С голыми руками ходят.

– То-то и есть!
– загорячился Мартьянов.
– С голыми руками - и то идут. А у нас подсумки полные: боевой комплект патронов начальство выдало, не поскупилось. За кого рабочие встали? За себя, что ль, одних? За всех, и за нас, за весь народ. Так что ж это: безоружные в бой, на смерть пойдут, а мы с оружием за стенкой ждать будем?.. Неволить я, между прочим, никого не неволю. А за себя пойду!

Он двинулся к воротам. Еще трое отделились от кучки, пошли к казарме. Ивасенко махнул рукой остальным.

– Баста языком трепать. Двум смертям не бывать, а одной - не минуешь. Марш!

Дневальный у ворот посторонился, пропуская тянувшихся гуськом солдат.

– В наряд, что ли?

– В наряд, - кивнул Мартьянов, подсчитывая глазами вышедших следом за ним. Семнадцать... трое, кажется, еще догоняют... С ним, стало быть, всего всех двадцать один.

Надо принимать команду.

– Стройся. На плечо! Шагом - арш!

– К Гостиному, к своим. Может, послушают, а, Ивасенко?

Ивасенко не ответил. Маленькая колонна, заходя левым плечом, обогнула Конюшенный корпус, перешла мостик, второй и по набережной канала зашагала к Невскому.

Глава 29

Удача полковника

Полковник вышел из помещения четвертой роты веселый.

– Ну, никто как бог! На сей раз пронесло.

Теперь к командующему Хабалову на Гороховую, в градоначальство. Штаб временно переместился туда - ближе к месту действия и связь прямее с полицией: руководство войсками и полицейскими ныне объединено. Доложить генералу о происшедшем, испросить приказания двинуть к Конюшенным корпусам надежную и сильную часть с пулеметами, окружить, арестовать солдатню. Сопротивления не будет, дежурный взвод ружья составил, и к пирамидкам приставлены по отбору фельдфебеля особо надежные люди: разобрать винтовки бунтовщикам не дадут. Ну, а с зачинщиками расправа недолгая: в городе военное положение.

Мартьянова, между прочим, в роте он после "укрощения строптивой" на молебне как будто бы не видал. И фельдфебель двадцати не досчитался винтовок: куда-то запрятали, наверно, солдатишки. Может быть, и сами запрятались. Ладно, разыщутся. На полторы тысячи человек двадцать - не страшно.

Полковник шагал бодро по набережной канала, призванивая шпорой: на заледенелых плитах особенно звонок шаг. На набережной было безлюдно. К вечеру всегда затихает, а сегодня после стрельбы улицы еще раньше очистились. Можно идти без охраны.

Обгоняя полковника, рысью прошел взвод конной полиции. В том же направлении, к Невскому. На рысях. Опять, что ли, прорвались откуда-нибудь господа... пролетарии?

"Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"

Полковник покачал головою смешливо. Придумают же! "Всех стран". Лозунг такой, очевидно, потому, что на всех нелегальных бумажках, которые находили в казармах по обыскам, всегда напечатано поверху особым шрифтом: "Пролетарии... соединяйтесь". Мартьянов, оказывается, давно уже у ротного на замечании. Подозрение есть, что именно он прокламации в казарму таскал. А разговоры вел - это уже вполне определенно. И фельдфебель как-то встретил с рабочими... Черт знает что! По строю и стрельбе - первый в своем взводе и вообще из лучших в роте, фронтовик, боевые отличия имеет. Мог бы до фельдфебеля дослужиться, так нет же, понесла его нелегкая...

Шеренга, уже далеко впереди полковника колыхавшаяся размеренно в седлах, внезапно и круто осадила коней. Взблеснула сталь поспешно обнажаемых шашек. Полковник поморщился. Очевидно, на Невском прорыв. Будет атака. И вообще проволочка: пока расчистят дорогу, уберут убитых и раненых...

Он продолжал, однако, идти, только замедлив несколько шаг, чтобы дать городовым время кончить.

Черные спины конных заколыхались, закивали султаны на шапках: городовики подымают коней на галоп. Но в тот же момент нежданный, короткий и гулкий прогрохотал залп. Полковник увидел, как шатнулся в седле, рухнул, цепляясь за гриву, всадник, дыбясь опрокинулась лошадь... вторая... Взревом неистовым накатилось "ура". Секунда - и навстречу полковнику замелькали, мотая на бешеном скаку мундштуками, оскаленные конские морды, гривы разлетом, искаженные страхом и злобой усатые лица.

Конные пронеслись. Вслед им, рябя, как волны прорвавшего плотину льдистого половодья, накатывалась толпа. Полковник метнулся к чугунным литым перилам. За перилами - вниз, по отвесу, близко приткнутый к гранитной облицовке канала борт зачаленной к набережной на зимование баржи, высокий, обвисший сосульками льда. На борт, по борту, с борта на лед, на ту сторону. Он занес ногу, путаясь в полах мехом подбитой шинели. Но те, в полушубках, уже набежали, почти что в упор. Полковник увидел безусое, молодое лицо, под черным заломленным картузом, белый шрамик на подбородке. Он выхватил револьвер из кобуры, вскинул дуло, уже сидя на перилах верхом, отгибаясь, чтоб спрыгнуть.