Шрифт:
И тут я слышу конский топот под окном, и хотя мне очень хочется выглянуть, но я сдержала себя, потому что я не из тех, которые вечно торчат у окон приплюснув нос к стеклу.
Я выхожу в залу и стою, сложив руки на поясе в ожидании гостей.
Они вошли, и сперва мне показалось, что никакой девушки среди них нет. А впереди шел молодой человек в серых чулках и камзоле, а поверх камзола черный кафтанчик, и волосы у него были подстрижены по шею и голова не покрыта. Но, присмотревшись, я поняла, что это и есть девушка Жанна из Домреми.
Она подошла и протянула мне руки, и я сразу полюбила ее.
За ужином она ела умеренно и вежливо, изящно держала ложку и не клала локти на стол. Ей всё понравилось — и угри в соусе, и черный кровяной пудинг, и говядина, тушенная с гвоздикой, перцем, имбирем, корицей и миндальными зернами. И бланманже, и тоненькие сладкие вафли, и варенье из моркови в меду.
После ужина я отвела ее в комнату Дамы с собачкой и, собравшись с духом, спросила:
— Прошу вас извинить меня, я спрашиваю без намерения обидеть. Верно ли, что вы слышите голоса с неба?
Она ответила:
— Истинно это так! И они повелели мне идти к дофину, чтобы он дал мне войска, и я освободила бы Орлеан, и короновала дофина в Реймсе, и изгнала англичан из нашей земли.
Я опять спросила:
— Прошу вас, если это не тайна, откройте мне: вы их только слышали или видели тоже? И какие они из себя?
На это она ответила:
— Милая дама, не могу вам ответить подробно, потому что это мне запрещено. Скажу только, что я видела их так ясно, как вижу ваше лицо.
Тогда, собравшись с духом, я снова спросила:
— Прошу вас, не взыщите за мой нескромный вопрос: почему вы ходите в мужской одежде?
И она ответила:
— Я понимаю, что это кажется вам странным. Но так мне следует делать, потому что я должна носить оружие и вооруженной служить моему дофину, и поэтому я принуждена соответственно одеваться. И также, когда я буду среди мужчин в мужской одежде, они не станут обращать на меня внимание и я верней сохраню мою скромность и в мыслях и на деле.
Я поняла, что она права, и больше ни о чем не спрашивала.
Позже, когда я села чинить рубашку моего мужа, она присела на скамью подле меня и сказала:
— Милая дама, дайте и мне работу, чтобы я могла помочь вам. Не бойтесь, что я не сумею. Моя мать учила меня шить, и я думаю, что не найдется женщины в Пуатье, которая смогла бы научить меня лучше.
Я дала ей иглу и нитки, и, по правде сказать, ни разу не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь делал такие ровные и мелкие стежки.
От этого я полюбила ее еще больше и подумала: «Я хотела бы, чтобы она была моя родная сестричка».
На другое утро пришли ученые господа, и мой супруг встретил их, а я направилась на кухню позаботиться об угощении. Но Томазины на кухне не было, и служанок я тоже не могла найти.
Наконец я увидела их всех в проходе около комнаты Дамы с собачкой.
Они теснились у щелки дверей, прикладывая к ней кто глаз, кто ухо.
Я возмутилась — подслушивать, подглядывать в порядочном доме!
Я шепотом сделала служанкам внушение, и они смущенно удалились. Но Томазина не двинулась с места.
Я шепотом приказала:
— Томазина, ступай на кухню.
Но она зашептала мне на ухо, обдавая меня жаром своего дыхания и запахом кушаний:
— Ничего-то вы, хозяйка, не знаете...
Я повторила:
— Томазина, сейчас же ступай на кухню!
Она нехотя ушла, и я осталась одна у закрытой двери.
Дверь была прикрыта неплотно, и я, хоть и боролась с собой, не сумела удержаться от искушения и тоже прильнула глазом к щелке. Что же я увидела...
В креслах сидели полукругом духовные и светские ученые господа: и Сегэн, монах-доминиканец из Лимузина, и другой Сегэн, монах-францисканец, и Эймери — доминиканец, лектор теологии в нашем университете, и Ломбар, профессор юриспруденции, и многие другие, и многих из них я знала в лицо, но никогда еще они не бывали в нашем доме.
Я понимала, что мне приличней уйти, но любопытство приковало меня к месту, и я стала слушать.
Толстый Сегэн-лимузинец вел допрос, и смешно было слушать его неправильный южный говор, как он скрипел, и свистел, и щелкал, и так длинно растягивал свои «о».