Шрифт:
Выхожу я на главную улицу и вижу, едет большой отряд вооруженных всадников. Это бретонцы Жиля де Рэ, крепкие ребята, приятно на них смотреть. А за ними, как полагается, бегут мальчишки и вопят во всю глотку.
Я хватаю одного из них за шиворот и спрашиваю:
— Что тут происходит?
Он извивается как червяк, старается вырваться из моих рук и пищит:
— Разуй глаза, коли не ослеп. Не видишь, что ли? Это наше храброе войско едет за Бургонские ворота лупить англичан в Сен-Лу.
— Так бы ты сразу и сказал,— говорю я, отпускаю его и даю ему на прощание легонький подзатыльник.
Отряд проходит, и на улице становится пусто и тихо, и я вижу, что здесь мне нечего делать.
Я возвращаюсь домой и поднимаюсь в спальню моей дамы — узнать, не нужен ли я ей. Но она еще спит, и я покамест сажусь на подоконник и смотрю на улицу. Но там тихо и смотреть не на что.
И вдруг моя дама кричит страшным голосом:
— Французская кровь льется наземь! Она вскакивает и кричит:
— Где мой конь? Наши люди бьются, и их убивают!
Она кричит мне:
— Ах, скверный мальчишка, почему ты не сказал мне, что наши люди сражаются?
Она кричит:
— Д'Олон! Д'Олон!
Он вбегает, и она приказывает ему вооружить ее. И не успел он еще застегнуть последнюю пряжку на ее белых латах, а она уже сбежала по лестнице вниз и кричит:
— Где мой конь?
Я бегу вслед за ней, а она уже на коне, и д'Олон рядом, и вдруг она говорит:
— Я забыла мое знамя.
Я бегу за ее белым знаменем и подаю его через окно, и она хватает его и скачет прочь, и д'Олон рядом с ней, а меня оставили дома.
Я кричу:
— Подождите! Подождите! Но они уже ускакали.
Перед окном небольшой отряд солдат садится на коней. Я прыгаю в окно, на ходу обрываю завязки, на которых мой кошелек подвешен к поясу, подбегаю к одному из солдат, сую ему в руку кошелек, хватаюсь за луку седла, и мы мчимся вдогонку за моей дамой.
И уже за нами, кто бегом, кто верхом, орлеанские горожане, увидевшие белое знамя и спешно вооружившиеся.
Моя дама задержалась у ворот, пока спускают подъемный мост, и здесь мы нагоняем её.
Навстречу нам двое людей тащат третьего на носилках.
— Эй! — кричит моя дама.— Что случилось с этим человеком?
— Он ранен под Сен-Лу,— отвечают они.
— Не могу я смотреть, как льется французская кровь! — восклицает она, и мы скачем дальше.
Навстречу нам беглецы, остатки отряда, разбитого под Сен-Лу. Моя дама, высоко подняв свое знамя, кричит:
— Вперед! Вперед! С нами победа!
И все эти беглецы, и многие из них раненые, поворачивают и снова бросаются; в битву.
И вот мы на валу, и кто-то поджег частокол, и мы бьемся в густом дыму, а мне нечем биться — у меня нет меча,— и я только кричу не своим голосом сам не знаю что.
И под нашим натиском англичане отступают, и мы рубим их, и колотим их, и уничтожаем их. И вот уж их остался всего какой-то десяток, и они позорно бегут. И мы победили, и Сен-Лу наш. Тут моя дама замечает меня и говорит:
— Ах, скверный мальчишка, что ты здесь делаешь? Ведь тебя могли ранить.
— Вот еще! — отвечаю я.— Да за широкой спиной моего солдата было мне безопасней, чем за крепостной стеной.
Она говорит:
— Чтобы это было в последний раз. А не послушаешься, велю тебя выпороть.
Но я думаю про себя: «Там видно будет!» — принимаю покорный вид и послушно следую за ней.
Глава пятая
ГОВОРИТ ЖАН ДЮРБРА
Я — Жан Дюрбра, гражданин города Орлеана. Я мясник. У меня дом в Овечьем тупике, лавка на рынке, и я поставляю мясо во все богатые дома. И оттого у меня повсюду приятели и знакомцы, и мне становится известно все, где что делается или говорится.
Вечером пятого мая, в день вознесения, сижу я в большом кресле в своей комнате и вдруг слышу, кто-то царапается в дверь. Мне лень подняться, я думаю, что это какой-нибудь охотник тащит мне в потемках дичь, пойманную на чужой земле, и я кричу: