— Ага, — сказал я и подумал, что это как-то странно, что они пришли сюда раньше меня.

— Я застирал твои носки, — сказал Кавабэ, вернувшись из ванной, и плюхнулся на пол. Такое ощущение, будто он у себя дома. Чудеса!

— Садись уже, чего стоишь? — Дед как ни в чем не бывало сидел у окна. Похоже, это было его излюбленное место. Я немного стеснялся, но в конце концов сел на пол неподалеку от двери.

— Чего это вы здесь делаете? — спросил я у Ямашты и Кавабэ.

— Да вроде ничего.

— Как это ничего? Алё! — дедуля был в отличном настроении.

— А что такого? — они как-то странно улыбнулись.

— Ну, если вы не хотите говорить…

Да что же это такое, они сговорились, что ли?

— Мы тут это… пари заключили. Придешь ты или нет, — сказал наконец Ямашта.

— Приду я или нет?

— Ага.

— Ну, вы уже вообще! — сказал я и про себя подумал, что они действительно вообще….

— Мы-то не вообще. — И они оба с надутым видом посмотрели на деда.

— Ну хорошо, а кто выиграл?

Деду указательным пальцем показал себе на нос и сказал:

— Так что теперь, миленькие мои, вы должны мне сделать массаж, как договаривались.

Дед разлегся на полу. Ямашта принялся мять ему плечи, Кавабэ — левую ногу, а мне — хотя я так и не понял, при чем здесь я, — досталась правая нога.

— Почему, собственно, я должен делать массаж? Я же пари не заключал. Вы проиграли, вы и массируйте.

— А ты не жалуйся. Это ведь все из-за тебя. Если бы ты не приперся, и массировать бы не пришлось.

— Эй, Кавабэ, не заговаривайся!

Тем временем Ямашта сел деду на спину и методично давил ему на плечи и шею своими пухлыми пальцами.

— Видали, как умею!

— М-м… — дед прикрыл глаза и довольно покряхтывал. Только морщился иногда, если кто-то из нас мял слишком сильно.

— Я папе часто плечи массирую. Привык уже, — говорил Ямашта.

— М-м…

— А у папы плечи, между прочим, в три раза шире.

— М-м…

— Нравится?

— М-м…

— Могу и посильнее, если надо. Вот так.

— Ой-ой-ой… — дед поморщился.

— Вы говорите, не стесняйтесь.

— Хватит! Больно!

— Чего ж вы сразу не сказали? — спросил Ямашта, оставив дедушкины плечи в покое.

Дед лежит и пыхтит. Из закатанных до колен штанин торчат худые ноги. Мышцы у деда жидкие, дрожат под моими руками, как желе. В отличие от покрытых волосами ног моего папы, у деда ноги безволосые, как вощеная бумага. Кожа мягкая, дряблая. Когда ее трогаешь, становится как-то не по себе.

— Эй, правая нога! — зовет дед.

— Это вы мне?

— Тебе-тебе. Ты что, никогда раньше массаж не делал?

— Не делал.

— Никчемный ты человек.

Ну ничего себе? Я тут стараюсь, массирую нежно, чтобы больно не сделать, а он… От обиды я начал давить что есть сил.

— Эй, ты что, рассердился? Не сердись… Вот, вот. Уже лучше. Молодец. Включи телик, ладно?

Какой он все-таки наглый, этот дед!

Я встал с пола, включил телевизор. Потом вернулся на свое место и продолжил разминать деду ногу.

В новостях сообщали, что в какой-то далекой стране началась война. На экране появилось изображение ночной взлетно-посадочной полосы и приготовившихся к взлету военных самолетов. Как огромные птицы, самолеты раскинули крылья над снующими вокруг механиками и людьми с флажками. Пилоты в шлемах горделиво машут на прощанье рукой. Прямо как в кино.

— А вы были на войне?

Дед лежал, положив руки на голову, и краем глаза смотрел телевизор. Услышав мой вопрос, он кинул на меня быстрый взгляд и снова повернулся к телевизору.

— Был.

— А на самолете боевом летали?

— Нет.

— A что вы там делали?

— Воевал, — сказал дед, продолжая искоса глядеть в телик. — На войне как на войне.

На экране показывали превратившийся в развалины город.

— Ой, ну расскажите нам про войну! Кем вы на войне были? — У Кавабэ аж глаза заблестели.

— Я ходил по джунглям.

— Ходил? И все? — в голосе Кавабэ, не перестававшего мять дедушкину ногу, послышалось разочарование. — А можно немного поподробнее? Про войну.