— Насилу откачал, дядя Василь. Тут такое было у нас, что я думал, Чургин монтера утопит.

— И правильно. Зазнался, собака, — одобрительно заметил дядя Василь и рассказал, как монтер посылал слесарей на работу: даст наряд, а как его выполнить, пусть человек догадывается сам. — Никому не показывал, как делать, а когда слесаря не сделают вот как с насосом твоим, он сделает сам, да и хвалится по всей шахте: мол, вот я какой! Словом, подлый человек. А ты вот послушай… Ох, пралич его расшиби совсем! Да-а, третьего дня, значится, ребята той артельки, какая на место Кандыбина заступила, позаревать вздумали маленько. Потушили это свои бахмутки и залегли в девятом уступе. Ну, лежат себе, притаились, да вскорости и заснули. А Гринька… Да ты его знаешь, рябой такой. Ну, этот возьми да и не засни — так только задремал. Глядь, коптилка блеснула — и прямо к ним. Да-а, подлез он потихоньку и ложится рядком с ними, а коптилку задул. Ой, и хитрый, пралич его насовсем!

— Да ты про кого?

— А вот слушай. Ну, и спит, Гринька сказывал, да еще и похрапывает. «Это не зря он приперся», — думает себе Гринька да толк одного, толк другого. «Тикай, говорит, черти! Он возле нас лег и притворился сонным, храпит даже!»

— Да ну? — рассмеялся Леон. Он уже начал догадываться, о ком идет речь, но ему интересно было послушать, что было дальше.

— Ей-бо! — перекрестился дядя Василь. — Да-а. Ребятки как вскочат — да за бахмутки. А в потемках как их найдешь? Да тикать! Ох, что было, истинный бог. Как мыши от кота разбежались! А Чургин лежит себе да похрапывает. Вот до чего выдумчивый, пралич его!

— Ну, а зачем он так?

— Да ты слушай дальше. На другой день глядит он на доску объявлений, а там мелом написано: артель эта дала угля на десять вагонов меньше. Он старшого к себе: мол, это почему такая работа у вас вышла? Ну, старшой ему то да се, Илья Гаврилыч, вагонов, мол, нету, пятое-десятое. Мелет ему, как мельница, шельма! А Чургин серьезный такой, молчаливый. Стоял, стоял, брехню его слушал, а потом потихоньку такую речь повел ему: ежели, мол, ребята будут так работать, а ты так болтать — вам плохо будет и меня подведете здорово. И приказал, чтобы артельные промежду собой потолковали и непременно больше подрядчиков выработали… А ты знаешь, как ребята двух других артелей работают? Зашибают деньгу здорово — больше, чем у подрядчика, а никогда и часу не пересидят. Вот, скажи, как все идет у них ладно!

Дядя Василь выглянул за дверь, подсел ближе к Леону и, понизив голос, спросил, с хитрецой заглядывая ему в глаза:

— А я так думаю: артельки-то, — указал он головой куда-то, — не сам Гаврилыч собирает, а? Хлопочет он об них больно здорово.

— Не знаю, дядя Василь, про это.

— Гм… А скажи: он тебе не сродственником доводится? Ты не кройся.

— Так, знакомый.

— Не верю, — недовольно махнул рукой дядя Василь и встал. — Ну, да все одно. А только он молодчина — наш человек и ученый парень. Это не штейгер или управляющий. Это — нашей кости человек, шахтерской.

Леон был польщен таким отзывом старого шахтера о Чургине.

Видя, что дядя Василь намеревается уходить, он решил задержать его и поговорить с ним по душам.

— Василь Кузьмич, ты не рассердишься? Я у тебя хочу спросить кое о чем?

— Спрашивай.

Леон помолчал немного, подыскивая слова, и начал:

— Вот ты всегда чудное все рассказываешь. Веселая душа у тебя, дядя Василь…

Старый крепильщик ласково посмотрел на Леона, задумчиво пощипал бородку, видимо шуткой готовясь ответить на его вопросы, но ожидал, что он скажет дальше.

— Будто и горя ей мало до всего, — продолжал Леон. — Неужели на душе твоей все так хорошо и ты не видишь вокруг себя ничего плохого, а? Неправильностей, к примеру?

Дядя Василь рассмеялся, потом ответил:

— Я пожил, бог дал, и всякое в жизни повидал. Об чем теперь думать? Это вам, молодым, надо думать, как счастье свое добывать, а нам только и осталось — посмеяться на старости. Оно, как человек смеется, так вроде за смехом ничего и не видать.

— Жизнь-то видать все одно, дядя Василь! Каждый день — новый.

— В том-то и беда, что каждый день, какой он был нашему брату, таким и остается. Я, может, и не такого хотел бы, а он, мой-то день, все такой же как и шестьдесят лет назад.

— А какого бы ты хотел?

— Не знаю. Все мне опротивело, брат! Хотел бы я всю эту жизнь вывернуть, как шубу, на лицо вывернуть, потому изнанкою она к нам обернулась. А потом так: хорошим топором срубать Все ее сучки, сострогать фуганком все бугорки, которые мешают, чтобы она была как деревцо — беленькой, гладенькой. Да стар я.

— Стар? Да ты молодого еще за пояс заткнешь, дядя Василь!

— Нет, сынок, деревцо для моего гроба уже выросло, осталось только срубить, и можно на покой. Вот она, беда, где! А скинь дяде Василю годков тридцать. О, дядя Василь еще показал бы себя! — И, задумчиво погладив бородку, добавил: — А может, еще покажем, пралич ее расшиби совсем, житуху такую? Ну, я побежал, — как всегда засуетился он и ушел.

Леон проводил его любовным взглядом, пригладил небольшие чернявые усы и сказал задумчиво: