Шрифт:
– А вопрос у меня к тебе такой… – президент приобнял сотрудника. – Как думаешь, кого туда направить все дело ставить?
– Зачем вы меня спрашиваете? Все равно по-своему решите.
– Ну, зачем-то спрашиваю? Значит, нужно. Может, Свиридова?
– Честно?
– А по-другому никак.
– Свиридов без посторонней помощи и ширинку перед писсуаром не расстегнет.
Владимирович подумал секунду.
– Гладилин?
– Гладилин начинал в рекламном агентстве. Первый и последний слоган он сложил для магазина стройматериалов – «От шурупа до гвоздя, Все для дома, для тебя!» То есть креативщик он еще тот.
– Мадам Штайниц? У нее степеней больше, чем у нас всех, вместе взятых.
– Если сделает ошибку, побоится наказания и скроет. И так будет – до бесконечности. Не удивлюсь, что как с «Бэрингзом» получится.
– Кхе. Жаль, тебя не могу.
– Я б и не поехал – ни за какие коврижки.
– Да не в этом дело. Я б уговорил. Жена твоя против.
У Олега округлились глаза.
– Когда это вы с ней успели пообщаться?
– Давно. Только не я, девочки. Щупали-щупали, то, сё – ну, как у нас обычно делается – а она ни в какую.
– Ну и правильно. Хотя лучше с меня было начинать. Да, Москва, конечно – отвратительный город для жизни, но если менять, то уж точно не на Нью-Йорк.
– Ага. Я твои мечты знаю – жить на горе Фудзияма в синтоистском монастыре и постигать тайны искусства джиу-джитсу.
– Не джиу-джитсу, а дзюдзюцу. Только не в том я возрасте, и семья у меня. Я бы на ранчо уехал.
– Какое-такое ранчо? – у главного отвисла челюсть – Белолобов слыл известным трезвенником, и так быстро на вечере еще нахлестаться точно не успел, чтобы говорить глупости.
– Как-то Нинка захотела покататься на пони, и мы повезли ее в деревню Курниха – там клуб на Новорязанке есть. Пока ребенок свою порцию удовольствия получал, ко мне подошла инструктор, такая огонь-баба – слабо, мол, вам – ну, имеется в виду рафинированным москвичам – на нормальной лошадке прокатиться? Я, конечно, вызов принял. Анна за рукав оттаскивает, подошел я к коню, девка что-то там про стремена и посадку объясняет, а я взглянул в глаза животного – и будто меня током ударило – без всяких подсказок взлетел в седло и помчался по кругу – такого конкура там еще не видели. Все препятствия преодолел. Сам! И внутри все пело. Как будто это в крови моей, от каких-то далеких предков…
– Твои предки – университетские очкарики. А причем тут ранчо?
– Ну, а как иначе? Разводить скот, ездить на лошадях, а по вечерам, сидя у камина, попивать виски…
– Ты же у нас малопьющий?
– На ранчо? У камина? На закате?
– Съезди летом в отпуск на Дикий Запад в прерии, посмотри, что там, кроме навоза, ничего нет, и возвращайся к цивилизации.
– Летом не получится. Летом я в Перу на Анды лезу.
– Ах, ты же теперь альпинист хренов… А на этот свой, Эльбрус – в понедельник?
– Да я на неделю всего. Вы даже ничего на рынках профукать не успеете.
– Ну, давай, давай… Дзюдзюцу на ранчо верхом на коне под рост «Сбера» на восемь процентов… Гений, что тут скажешь. Пошли в зимний сад к мужикам, курнем, а то тут Ургент конкурсы затевает, еще нас затянет…
Иван и вправду устроил какую-то шараду с беготней, и взрослые «дядьки-тетки», тряся бриллиантами и жировыми отложениями, послушно бегали по кругу – вот что делает волшебная сила алкоголя!
Едва зашли к курильщиками, бушевавший среди них спор мигом затих. Николай все понял, скривился, произнес:
– Ладно, вы тут тусуйтесь, только недолго – сейчас вторая часть поздравлений начнется, а я пойду, замминистра финансов обниму…
Как только фигура президента скрылась, Ширко продолжил прерванную ранее жаркую речь. Шла она, как всегда в подобных случаях, «о бабах», адресатом спича являлся совсем пригорюнившийся Сер Серыч.
– И никогда, слышишь, никогда мне никто не докажет, что девка на двадцать лет младше так восхищена твоим суперинтеллектом, а также толстым пузом и вялым членом, что из-за накрывшей ее с головой любви лезет к тебе в постель. Или бабки, или ступень карьеры, что в конечном счете означает те же бабки! Все!
– А как же последняя любовь Гете? – чуть не всхлипнул Безуглов. – Ему исполнилось восемьдесят, ей – шестнадцать…
– Слышишь, ты, педофил чертов, я тебя сейчас полиции сдам. Гете являлся великим поэтом, писателем, звездой мировой величины, да и бывшим бургомистром впридачу. А ты – человек, способный подарить красную «лялечку», то есть машинку.
– Так что же, по твоей теории, мне теперь с одними старушками спать? – возмутился Сумуновский.
– Ты сам выглядишь на двадцать, и разряжен, как пет… ладно, фазан – тебе и так любая даст.