Г. Дж. не умер, не захлебнулся и не задохнулся. В мозгу мелькнула детская радостная мысль: «Ой, получилось!»

Жадно сдавив бедра Северуса, дрожа всем телом от восторга, он самозабвенно отдался упоительному безумству.

Большого Зверя не хватило надолго. С глухим рычаньем он схватил Гарри за плечи, дернулся в агонии и замер. Г. Дж. почувствовал конвульсивный трепет его тела, но все еще продолжал ласкать горлом жаркую плоть — медленно и мягко, в бессознательном размеренном ритме. Он ощутил горячую фонтанирующую влагу внутри, не осознал вкуса, замер и притих, уткнувшись носом в теплый живот Большого Зверя.

— Gott... — прошептал Северус. — O Gott!

Гарри медленно и неохотно выпустил из горла добычу, все еще удивляясь собственному подвигу.

— Больше всех на свете, — прошептал он, не желая дарить чужим ушам сокровенное слово «люблю». — Больше всех на свете, Шатц!

Северус, наконец, поднял его, ослабевшего и дрожащего, и прижал к груди.

— Liebling?..

— Нет, — Гарри стыдливо спрятал нос в любимых густых волосах. — Я... нет. Не трогай. Не могу. Прости.

Северус судорожно сжал его в объятьях.

— Бедный мой, хороший мой, — пробормотал он. Его руки тихо и нежно гладили спину Г. Дж.

Внезапно он непонимающе оглянулся по сторонам.

— Где мы, Liebster? Какого черта мы тут делаем?..

— Мы в больнице, Шатц, — Гарри заботливо поправил его пижаму. — И если ты что-то не помнишь... скажи об этом, ты не должен э-э...

— Я тут был, — с беспокойством сказал Северус, оглядываясь по сторонам. — Год назад. Это... это... — он озадаченно потрогал бинт на голове.

Оттолкнув Г. Дж., Северус вдруг бросился к двери, распахнул ее одним ударом и гневно уставился на дежурного в углу.

— Мэйсон! Дьявол, опять вы?!

— Да, сэр, — вздохнул Мэйсон. — Опять я.

* * *

— Ручка. Мне нужна ручка! У тебя есть?

— Я тебе давал. Ты ее под подушку положил.

— Не выдумывай. Ничего ты мне... О, черт!

— Зачем тебе?

— Я хотел...

Северус озадаченно вгляделся в непонятные цифры и буквы на запястье, хмыкнул и написал на руке еще что-то.

— Пусть лучше здесь лежит, — Гарри отобрал ручку и положил на тумбочку. — А то спрячешь и забудешь, куда дел.

— И ты туда же? — рассердился Северус. — Не надо из меня старика с болезнью Альцгеймера делать!

— Нет у тебя никакого Альцгеймера!

— Тогда какого дьявола я тут валяюсь?

— Ну, понимаешь...

— Не понимаю и понимать не хочу! Что за дерьмо, я могу уйти домой? Я в порядке, здоровее всех вас, вместе взятых!

Мэйсон сосредоточенно набирал в шприц бесцветное лекарство.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, сэр. Вы немного отдохнете, мы вас не держим, поверьте, но...

— Что за пакость, опять амитал? Я его не воспринимаю, не смешите!

— Нет-нет, что вы, это очень хороший препарат, просто поможет вам заснуть и...

— Идите к черту, Мэйсон! Когда вы отсюда уберетесь, я засну мгновенно и буду видеть цветные сны!

— Дорогой мистер Снейп, вы мой любимый пациент, знаете об этом?

— Драгоценный мистер Мэйсон, вы мой не менее любимый... черт, я бы и то лучше вкатал! Оксфорд выпускает безруких шарлатанов в последние годы.

— Поймите, сэр, феназепам...

— Вот вы и попались, болтун. Феназепам. Дрянь, от которой я мертвецки засну и...

Северус оттолкнул руку Мэйсона с тампоном, схватил Гарри за руки и взволнованно всмотрелся в его глаза.

— Больше всех на свете, — тихо и серьезно сказал он. — Больше всех на свете.

* * *

Подняв повыше воротник куртки, Гарри выскользнул из угрюмых серых стен Темз-Хауса и, нервно озираясь по сторонам, быстро зашагал вдоль набережной, освещенной рыжими фонарями.

Никто не налетел на него с камерами и расспросами, и Г. Дж. с досадой подумал, что предосторожности комиссара Скримджера были ни к чему. Линзы он не любил — те, что Гарри как-то пытался освоить, радости не доставили — глаза болели и слезились, Г. Дж. промучился неделю в борьбе за красоту, плюнул на тонкую оптику и вернулся к старым добрым очкам. Как ни странно, новые линзы пока не доставляли беспокойства. Гарри не узнал себя — карие глаза изменили его до неузнаваемости, правда, с досадой Г. Дж. обнаружил, что без очков выглядит несерьезным мальчишкой лет семнадцати.

Пахло рекой. Гарри любил этот запах — сырой, тревожный, романтично-волнующий и вместе с тем успокаивающий. Многие говорили, что Темза отдает зловонием, но Г. Дж. так не считал — свинцово-темная вода, мягко колышущая разноцветные огни, казалась волшебной и пахла влажным спокойствием.

«Рождество, — грустно думал Гарри, жадно втягивая носом дух реки. — Ну и где оно, Рождество?»

Тишину, нарушаемую шуршаньем колес проносящихся по набережной автомобилей, разбавил торопливый цокот женских каблучков.