Шрифт:
— Самое смешное, — продолжил Драко, — то, что весь этот конфликт сам Северус и спровоцировал. Разыграл, как по нотам. Видите ли, ему надо было выйти из «НД», причем уйти со скандалом, как пострадавшая сторона, чтобы втереться в доверие к Дамблдору.
Мысли Г. Дж. заметались, как птицы, пойманные в силок.
— Скажи, Драко, — его голос вдруг охрип от волнения. — Как ты думаешь, Северус бы мог... изобразить амнезию? ТАКУЮ амнезию?
В ожидании ответа его сердце глухо стукнуло и застыло.
— Вполне.
Гарри широко распахнул глаза, и, забывшись, атаковал зубами ноготь.
— Но на этот раз... Не думаю, что он играет, — Драко печально вздохнул, потушив возгоревшийся было проблеск надежды. — К сожалению. От такого спектакля нет ни малейшей выгоды.
— Нет резона, нет мотива, нет выгоды, нет логики.
Гарри залпом осушил бокал дорогого Кьянти.
* * *
«Никто не должен знать, что мы значим друг для друга».
«Я иду на самый большой обман в своей жизни».
«Если они ВСЕ поверят, мы попадем в другое измерение».
«Если ВСЕ поверят».
«Если поверят».
Слова Северуса, давно растворившиеся в крови, горячо застучали в сердце, наполняя кислородом надежды.
— Но билеты?.. — остановившимся взглядом Гарри глядел в потолок с похабными сатирами. — Айзек Шурке и Дэвид Шлауманн?
Внезапно он вскочил, откинул тяжелое атласное одеяло и кинулся к небрежно брошенной в кресло одежде, отыскивая телефон. В мобильном обнаружилось восемнадцать непринятых звонков от тети Петуньи, десять от дяди Вернона и два от Дадли: родственников взволновала скандальная слава племянника.
С замирающим сердцем Г. Дж. атаковал немецко-английский словарь.
«Schurke — негодяй, мошенник, подлец», — сообщил словарь. — Schlaumann — умный, догадливый человек».
— О, черт, — прошептал Гарри. — А имена?..
Дрожащими пальцами он потыкал в кнопки, отыскивая «значения имен».
«Айзек, Исаак — «Тот, который будет смеяться». Давид — «Любимый».
Смеяться полагалось мошеннику Айзеку, а вовсе не возлюбленному Давиду.
Повалившись спиной на развратный алый диван, Гарри захохотал сумасшедшим истерическим смехом, размазывая слезы по лицу.
Козлоногие сатиры над головой ухмылялись лукавыми чертями.
________________________________________________________________________________________
1) Английская народная песня «Слуги короля Артура», перевод Т. С. Сикорской
2) Arsch mit Ohren — жопа с ушами.
3) Was geht ab? — Что происходит? (В чем дело, что за хрень?).
* * *
60. Счастливого Рождества
— Liebster! Ты был в Альберт-Холле?
С безмолвной мольбой Гарри глядел в глаза Северуса, тщетно отыскивая искру притворства.
Ничего, кроме волнения, беспокойства и нежности, в возлюбленных глазах не обнаружилось. Не было в них и привычного живого света, острый взгляд потух, хотя по-прежнему оставался мягким и теплым — взгляд, незаслуженно предназначенный ему одному, Г. Дж.
Выглядел Северус отвратительно: лицо казалось серым, больным и усталым; вчерашней бодрости как не бывало — Большой Зверь до странности медленно сел на постели. Не глядя Гарри в глаза, Мэйсон упомянул о тестировании, проведенном «коллегами из МИ-6». Сердце Г. Дж. охватил страх: какой допрос учинили инквизиторы международного масштаба, оставалось только гадать.
«Они убьют его! Сведут с ума!»
— Не пугай меня, — пробормотал Северус, прожигая его все тем же встревоженным взглядом. — Признавайся, ничего не вышло?
«Невозможно ТАК играть! — с ужасом подумал Гарри. — Я всё выдумал! Мне просто безумно, безумно хотелось, чтобы он притворялся!»
— Вышло, Шатц, — он сел на постель, бережно обнял Большого Зверя и в бог знает который раз протянул ему телефон. — Вот, смотри.
Придвинувшись поближе, как голубь, жмущийся к теплой каминной трубе, Гарри молча разглядывал нервную чуткую руку, мягко легшую на его колено. Смотреть в экран сил не было: Г. Дж. до тошноты возненавидел проклятую запись в проклятом Альберт-Холле.
— Скримджер сказал, в дневнике Риддла не хватает нескольких страниц, — он потрогал кончиками пальцев голубоватую веточку вены на бледной коже.
— Нда? — только и сказал Северус. — Хм... Надо же.
Гарри поднес к губам его руку, тихо целуя и подбираясь к локтю. Задрав рукав пижамы, он застыл в ужасе — на сгибе руки багровели следы свежих инъекций, достойных потрепанного бурями наркомана.
Ненависть, глухая и бессильная, стукнула в сердце тяжелым молотом. С губ сорвалось беззвучное ругательство.