А затем ночной воздух, дым, вырвавшийся за ней, поскольку она мчалась по дорожке, а в ее босые ноги впивались мелкие камешки и обломки. Ее соседи, как она заметила, стояли в темноте, но сзади темно не было, это был костер. Не ее дом, не ее дом...

Она протянула Кэти соседке, вручила малыша ее мужу и, повернувшись к дому, снова помчалась по дорожке.

А огонь встретил ее в прихожей возле двери...

Эмма прорвалась сквозь огонь, память об огне, крик, который сметал любую мысль, все рациональные слова.

– Мария, – сказала она голосом, который был за пределами памяти, но достаточно сильным, чтобы вынести боль и отчаяние. – Идите.

Пора спасти вашего сына.

Она подняла руку – руку, которую могла реально видеть – Марии, а Мария уставилась на нее, ее лицо побелело и покрылось потом от жара, и она остановилась там, на гребне волны и осознала, что всякая надежда уже потеряна.

Она была не в пожаре.

Она была в мечте о пожаре, в той, к которой она возвращалась ночь за ночью и каждую минуту бодрствования: в той, когда она все сделала правильно; или в той, где огонь не распространился так быстро; в той, где она смогла подняться по лестнице и в маленькую комнату сына к своему испуганному малышу; в той, где она могла забрать его и нести. Не назад к двери; это было смертью.

Но к окну, которое выходило на козырек над крыльцом. В ее комнату, где он спал, пока ему не исполнился год. К тем окнам, которые она могла разбить и через которые она могла бросить кричащего ребенка, потому что, даже если бы он что-то сломал, он был бы жив.

И стоя возле нее, Эмма Холл тоже была в ее мечте.

Мария посмотрела на руку Эммы и мгновенно поняла, как чертовски много видела Эмма.

Эндрю закричал.

Рука Эммы была крепка.

Мария схватила ее, и они вместе пошли сквозь огонь вверх по лестнице, где дым лежал как одеяло. Они вошли в комнату Эндрю и увидели его, стоящего на кровати, кричащего и кашляющего, и его глаза расширились, потому что он увидел свою мать.

Эмма открыла настоящие глаза и увидела настоящее лицо Марии с мокрыми дорожками слез на щеках. Мария открыла настоящие глаза и взглянула на Эмму, а затем она посмотрела мимо плеча Эммы и ее глаза расширились.

– Эндрю! – Она видела его, хотя Эмма не дотрагивалась до него.

– Мама!

Мария оттолкнулась от пола и побежала к нему, широко раскинув руки; она схватила его, а он ударил ее по лицу и шее прежде, чем обвить руками ее шею; и он рыдал, в то время как она держала его, прижав губы к его волосам, ее тело было щитом, через который ничего – вообще ничего – не пройдет.

– Нам нужно идти, – мягко сказала ей Эмма.

Мария сглотнула и кинула.

– Огонь...

– Я думаю, огонь не убьет нас теперь.

– Ты не уверена.

– Нет. Но нам нужно уходить.

Руки Марии напряглись вокруг сына.

– Что произойдет, когда мы уйдем? – Спросила она Эмму.

– Я не знаю. Мне жаль.

Мария снова кивнула, и Эмма поняла почему она не пошевелилась.

Это был ее сын, ее мертвый сын, а это были единственные мгновенья, когда она могла быть с ним снова. Это был подарок – ужасный, болезненный подарок – и она хотела продлить эти мгновенья настолько, насколько это было возможно, потому что, когда она снова раскроет свои объятья, он уйдет.

Эмма Холл, которая не плакала на людях, с трудом сдерживала слезы в глубине своего горла, когда поняла и увидела.

– Эмма, – сказала Маргарет ей в спину.

Но Эмма подняла руку, взмахом требуя тишины. Пространства.

– Просто... дай им минуту, – наконец смогла она произнести.

Мария, однако, повернулась, ее глаза расширились.

– Маргарет? – Ее голос был мягким; это был первый раз с тех пор, как она обняла своего сына, что она оторвала губы от его волос полностью. – Я вижу вас.

Маргарет кивнула.

– Да.

– Но Эмма не...

– Нет. Вы будете всю свою жизнь видеть мертвых. Мне жаль, дорогая.

Рука Марии напряглась вокруг сына.

– Я не могу. – Она поцеловала его волосы, его лоб, его маленькие влажные щечки, держала его, шептала слова материнской любви в ухо, пока он не сказал ей, что она щекочет его.

– Эмма, – снова заговорила Маргарет.

– Что?

– Лонгленд здесь.

Эмма прикрыла глаза.

– И, Эмма?

Она не хотела слышать больше. Но она, все равно, слушала.

– У него Эллисон и ребенок Марии.

– Как... Откуда ты знаешь?

Маргарет долго ничего не говорила, а затем посмотрела на отца Эммы. Он засунул руки в карманы – было странно, что у мертвых были карманы, ведь они не могли ничего нести – и сказал:

– Еще кто-то тоже наблюдает.

Это не имело никакого смысла.

– Я знаю, что происходит с тобой, – сказал дочери Брэндан Холл. – Я наблюдаю за тобой. Я – еще – не как Маргарет, но у меня есть какое-