– Но я не...

– Ты не подозреваешь, что ты знаешь. Но тебе удалось пройти через узкую лазейку, когда ты изменила восприятие Марии. Ты изменила очень мало – в ней. Что ты изменила в себе, еще неизвестно, но это потом. Коснись линий Эмма. Коснись их всех.

– Линий? Ты имеешь в виду – цепей?

Маргарет кивнула.

Эмма нахмурилась, а затем повернулась к Эндрю, до сих пор пребывающего в безопасности и на небесах – для него – на руках своей матери.

– Эндрю, – сказала она, не глядя на его мать. – Там, снаружи люди. Я не знаю, видишь ли ты их, но они... они плохие люди. Один из них хочет причинить боль твоему маленькому брату. И они причинят боль нам – всем нам – если мы не будем осторожны.

– Эмма, – начала Мария, ее голос был резким и прерывающимся, как может быть только у матери, когда ее ребенку угрожают.

Эмма заставила себя проигнорировать ее.

– Если они попытаются подобраться к твоей маме, тебе нужно будет смотреть на огонь, – сказала она ему.

Он зарылся лицом в шею своей матери и взгляд Эммы скользнул прочь.

– Мне жаль, Эндрю, – мягко сказала она. – Но огонь – он делает все, что ты захочешь, даже если ты не осознаешь этого пока. Если они придут, попытайся – попытайся очень-очень сильно.

Она повернулась к призракам, и в этот раз, когда она подняла руки, она подняла правую в свободно сжатом кулаке. От этого кулака потоком к пятерым, смотревшим на нее в молчании, разбежались длинные золотые цепи. Они протянулись от ее руки к их сердцам, горевшим слабым свечением подобно тому, как светились их глаза – все их глаза.

Она сглотнула.

– Твои друзья умрут, если ты не решишься, дорогая.

Она колебалась, потому что знала эти линии и их жизненную силу, если можно было так назвать то, учитывая, что они были мертвы, откуда появлялась линия. Если она сделает то, что она должна делать, она станет некромантом. То, что она сделала для Эндрю, что она сделала с Марией – все было иначе, и она знала это.

Это? Это использование той же самой силы, что и некроманты. И не имело значения, в конце концов, зачем. Все некроманты, скорее всего предполагали, что у них были причины, и каждый был уверен, что у него веские причины, потому что люди были такие же. Они могли оправдать свои действия. Потому что действия могут казаться злыми и неправильными, если смотреть только с одной стороны.

Она в отчаянии повернулась, чтобы посмотреть в окно. Она увидела зеленый огонь, окруживший Эрика и Чейза и искажавший зелено-

коричневые газоны на бульваре; она увидела, что Лонгленд обеими руками держал Эллисон, и она увидела двух других некромантов, раскинувших руки в воздухе так, что казалось, огонь окруживший Чейза и Эрика исходил прямо из их рук.

Эрик. Чейз. Эллисон.

Она не знала, что произошло с остальными друзьями.

Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и раскрыла руку.

– Эмма...

Цепи свободно лежали на ее ладони.

– Я не могу, – резко произнесла она. – Не так. Но я могу использовать силу, которую используют они, так как это было с Эмили.

– Если ты попытаешься, он убьет Эллисон.

– Если он убьет Эллисон, он умрет. – Эмма больше ничего не сказала, потому что ей нечего было сказать. И поскольку она уперлась в подоконник и начала взбираться на него, она почувствовала, что руки ее начали пульсировать. От тепла. От жара, интенсивного и опьяняющего.

– Ты сможешь, дорогая, – более глубоким голосом сказала Маргарет. – Ты сделаешь.

– Маргарет!

– О, замолчи. Ты сказала все, что должна была сказать, и даже поверила в это. Это все, что ты могла попросить. Сьюзенн?

– Я согласна.

– Мы позволили бы тебе взять силу, – сказала она. – Но еще мы можем – как твой отец – дать. Иди, дорогая. Делай, что должна. Мы с тобой.

Потому, что у них не было выбора.

Тепло поднималось от ее рук к плечам, а оттуда – по всему телу. Она закрыла глаза только на мгновенье, потому что само ощущение было таким сильным, что почти смущало.

И когда она снова открыла глаза, весь мир выглядел по-другому.

На улице было темно, хотя была средина дня. Небо было агрессивно красным - не зарево заката или восхода; цвет был слишком глубоким и единственным на небе. Ей понадобилось мгновенье, чтобы понять, почему на том свете улица была такой темной.

Трава была серой. Деревья были серыми. Машины – призрачные и прозрачные – тоже были серыми. Даже их одежда – штаны, рубашки, жакеты – были разных оттенков того же сероватого цвета.

Эмма вылезла в окно и замерла на секунду.

Только люди – Эрик, Чейз, Эллисон, Лонгленд и два его компаньона – выглядели нормально. Даже ребенок был унылого красно-коричневого оттенка, потому что проснулся и был очень этим недоволен.

Она балансировала на краю окна, глядя на маленькую крышу, которая прикрывала крыльцо. Она была небольшая: несколько футов бетона, не больше, прикрывали дверь. Лестницы были прислонены, с трудом доставая до первого окна. Второе окно было чистым, возле него не было никаких лестниц.