– Кроме птиц, я глотал еще и кроликов, поэтому женщины могут не бояться, что я устану! Собирайте глаза в сундуки, я буду кушать их на досуге. Ну что птицы, вы сыты? Нет, вы слишком соскучились за едой, а я за весельем. Продолжаем!

Музыканты падали от усталости, улыбки стали похожи на старые сапоги, а смех на плесневелую муку. Хитрые стали падать под стол, притворяясь пьяными. Их застрелили. Ручейки крови сложились в реку, по ней пускали кораблики из отпавших херов. Красиво. И весело. Доложили, что храм скоро будет достроен. Вдруг крик. В залу ворвалось несколько. Они держали на руках тело с расковырянной грудью. Вой и посыпалась штукатурка. Кузенкин хотел встать, но не смог, так был наполнен. Он знал, что убьют, но даже не обеспокоился. Понял, что сердце стало действовать и богам действительно все равно. Пусть, ему наплевать, ему хорошо.

– Мы сразу поняли, что он врет! Посмотрите на кровь в которую он вымазан! Разве это кровь человека! Это кровь бога, она не густеет и она вопиет об убийстве! Мы долго боялись, но мы вошли в комнату и нашли тело бога!

Плач, крики, рвание волос и царапанье душ. Горе поселилось внутри и стало выбрасывать из тел уже не нужные внутренности. Даже слепые женщины затихли, придавленные нагрянувшей бедой. Руки толпы дрожащими телами потянулись к чявкающему человеку. Волны жира вывалились из одежды и юбкой до колен опоясали Куземкина.

– Куда ты дел душу бога! Верни нам душу бога! Оживи его!

Засмеялся и рыгнул двумя струями сразу.

– Бог мертв. Я убил бога. Я много убивал людишек и я убил бога.

Тишина прорезала воздух. Даже глухие женщины услышали ее и стали плакать, готовясь к неминуемой смерти.

– Не ври, бога нельзя убить, бог бессмертен. Ты забрал его душу и спрятал. Отдай.

– Я убил его и съел сердце. А глаза не ел, я не хочу пустоты внутри Тысячеголосый крик и снова посыпались куски неба. А ножи впились в жир богоубийцы, долго кромсали, углубляясь в глубины чрева. Несколько человек погибло под завалами сала, но остальные пробили броню и утонули в потоках слизкого безобразия. Целое озеро полупереваренной пищи и странных созданий. Состоящих из пупырчатой кожи и задниц. Живые в ужасе отпрянули от чудищ, а те дергались и хрипели. Кое-кто услышал в этих хрипах птичье пение, но у птиц есть крылья и клюв, а не только задницы. Перебили, разворошили кучу, но сердца не нашли. Уже переварилось. Выволокли мерзость на улицу и закопали. Отнесли тело бога в только что отстроенный храм из небесных камней. Убрали прочие тела из залы. Но всю жизнь не пробегаешь. Люди остановились и страх догнал их, страх скрутил в бараний рог и бросил на землю. Бога не стало, они были одни перед бездной, и никто не защитит, никто не укажет, не приструнит и не накажет виновных. Они сироты. Они упустили собственное счастье. Слюни сожалений покрывали людей и кончились волосы, чтобы рвать. Первый засунул дуло в рот и нажал на курок. Фонтан красных брызг, новые фонтаны, смерть танцевала вальс и духа испускалось столько, что много уходило не оприходованным. Безоружные брали оружие у мертвых и повторяли их действия. Люди бежали за богом, боялись отстать и не верили, что спасение так легко. Бог поведет их в новую землю обетованную, даст новый закон и будет царство божье для людей; для избранных не пожалевших жизни. Большинство умирали как все. Если и не правильно, так в толпе не страшно.

Через несколько дней в город вошли войска и увидели горы трупов. Обвинили в содеянном врагов и наградили пленных свинцом. Мертвых похоронили, город сожгли, чтобы зараза погубившая его жителей не распространялась дальше. В огне уцелело только удивительное сооружение из камней небесного цвета. Прозрачных камней, сквозь которые было видно тело человека с развороченной грудью и лицом, покореженным разочарованием. Через время сооружение было закрашено в серой цвет и всем сказали, что это простая скала, волноваться нечего.

1999 г.

Гена Теплов, человек 23 лет, среднего телосложения и романтик по натуре, возвращался со свидания и наслаждался мыслями о любимой и первым весенним теплом, пропадающим в тени, отчего еще более приятно под лучами. На юноше было одето модное зимнее пальто, немного неуместное для весенней погоды и легких туфель, но что делать, если кожаная куртка повидала слишком много и теперь не подходила для встреч с подругой, притом в этот раз. Впрочем, Гена редко расстраивался по поводу материальных проблем, потому что, во-первых, жил с зарабатывающими родителями, во-вторых, после института работал сам и денег более-менее, чаще менее, но хватало, в-третьих, и главное: он был большой мечтатель и к реальному миру стремился не особенно, отдавая предпочтение своему. Поэтому Теплов мог до мая ходить в зимних ботинках, месяцами появляться на работе в одних и тех же брюках, пока мать насильно не забирала их на стирку. И не то чтобы он не мог купить туфли, или не было других брюк. Просто ему было все равно. Слишком далеко он был в своих мечтах от маленького городка, где тупость и воровство правили свой вечный бал. Думать о таком он не хотел. Другое дело талантливый музыкант (Гена неплохо играл на пианино), полные залы восторженной публики, корзины цветов, записочки от поклонниц, помощь молодым талантам. Или например великий теннисист (Агасси, вон тоже невысокий), миллионы призовых, дом во Флориде и по мощь больным СПИДом. В крайнем случае, знаменитый литератор, как минимум Букер, стотысячные тиражи, квартира в Париже и любовница марокканка. Только вот возможности для благотворительности малые, а это для Гены было очень важно. По его мнению безнравственно быть богатыми и не помогать тем, кому в жизни не повезло. Да и в газетах не на пишут, что мол такой-то, талант в своей сфере, умница, жертвует энскому детскому дому столькато тысяч долларов для покупки компьютеров. Теплов чуть не плакал от умиления, когда думал о своих будущих поступках. Еще хорошо было помечтать о том, что неизвестные элодеи сломают ему руку или украдут только законченный роман, и того лучше обвинят в плагиате или в торговле наркотиками. Все поначалу отвернутся от него, даже невеста чуть засомневается, но он, собрав свою волю в кулак, покажет величину своего таланта и невиновности. Рука срастется и он выиграет конкурс или турнир, в суде своей волнительной речью, с глазами полными слез, он докажет свою правоту и слава его загремит с новой силой. Покинувшие его, вновь придут, но он не будет мстить, а лишь гордо посмотрит в их бегающие глаза и, полный справедливого негодования, отвернется, чтобы сжать в объятиях верную любимую, неизменно прекрасную и душой и телом. Хотя раз в день переживал Гена эту историю, где менялись лишь детали, и всякий раз слезы умиления появлялись в его карих глазах. Теплов был настолько погружен в свои мечты, что и учился, потом работал, как в тумане. Относительно своих музыкально-спортивно-литературных способностей, то он, как и раньше, неплохо играл на пианино, скверно в теннис и никак не мог закончить две мистико-сюрреалистические повести, начатые еще в школе. Гена не стремился тренировками достигнуть успехов. В его мечтах, опытный специалист, случайно приехавший в город, замечает в местной пыли алмаз его таланта, который уж затем отшлифовывается тренировками в брильянт. Чемпионам разминка не нужна, такова была позиция Гены и он доказывал ее своими мечтами. Неизвестно, как долго бы продолжались эти забавы для ума, но вдруг прекрасный мир его мыслей дал серьезную трещину и пал к ногам одной русоволосой, немного курносой особы, звали которую Таня. Несколько дней после первой встречи, он ходил оглушенный ее глазами, улыбками, смехом и даже тем, как она поворачивает голову. О привычном больше не думалось, все мысли о ней, ее волосы, тонкие кисти, похожий на персик затылок, которого он не видел, но почему-то часто представлял. Со старыми мечтами было покончено, их место заняли новые, и во всех их была она. Но куда лучше, чем мечтать, оказалось быть рядом с нею. Это была первая любовь Гены и он буквально бросился в нее. Может будь у него какой опыт в любовных делах или поменьше романтики, он бы заметил некоторую холодность горячо любимой Тани, ее раздражительность в ответ на его заботы, наконец сонм одноклассников часто звонивших ей, писавших по выходным с ней какие-то курсовые. Но хотя Гена был убежден в порочности мира, Таня стояла в стороне от грязи, была вознесена на высоту его подруги, почти жены. Теперь, как раньше о славе и деньгах, он думал о брачном счастье, идиллии состоящей из детского смеха(он любил детей), путешествий всей семьей и святая святых – спальни, откуда были изгнаны все поклонницы и марокканки, и куда он вносил безумно нежную Таню исключительно на руках.

Примерно такие же мысли обуревали Теплова, когда он зашел за Таней к ней домой. Родители куда-то уехали, она об этом ему сказала еще вчера и Генина фантазия начала продуцировать возможные пути развития событий. Все они были настолько волнительны, что он не мог унять дрожь, бившую его с утра, раза три вытирал лоб и проверял на месте ли купленные в ларьке презервативы. Романтизм Гены совсем не был ханжеством. Теплов считал, что секс(от одного этого слова он краснел) освященный любовью, никак не противоречит романтике и даже принадлежит ей. В тоже время, как юноша из хорошей семьи, он очень дорожил репутацией и боялся различных эксцессов, связанных с забеременевшими девицами и срочными свадьбами. Поэтому, подготовившись к десять раз обдуманному исходу, он потел у Таниной двери, убеждая себя, что сегодня прекрасный случай сделать их чувство более насыщенным.

Но человек лишь предполагает и когда дверь после звонка открыла Танина мать, он почувствовал себя обманутым и его романтизм сменился желчностью. Ее он сдержал, был хорошо принят, как ему показалось, понравился родителям Тани своими степенными суждениями и дальновидными помыслами. Все прошло как нельзя лучше, Гена даже шутил, что было для него редкостью. Приглашенный на обед, он напропалую хвалил блюда, кушал культурно, не забывая с плохо скрываемой любовью смотреть на Татьяну. Родители видели его томные взгляды и весело перемигивались. После обеда Татьяна заспешила к подруге, что-то оформлять, он провел ее до нужного дома, нежнейше попрощался, чуть ли не с поцелуем и решил пройтись пешком. На улице было так славно, солнце, дотаивающий снег, пока еще спящие почки да плюс сытный обед, бывший для него не иначе как сватовством, хотя с ней об этом он даже не заговаривал. Было так хорошо, что даже обильная грязь и разбитые дороги, вынырнувшие из-под снега, не могли ничего испортить. Глубоко дыша, в своем прекрасном пальто, стоившем не одну зарплату, побритый и надушенный, Гена чувствовал себя необычайно привлекательным и время от времени оборачивался по сторонам, надеясь поймать взгляд залюбовавшейся им девушки. Но вокруг были одни пенсионеры, что-то возбужденно обсуждавшие. Плакаты, лозунги, человек, кричащий в мегафон. У Теплова не было бабушек и дедушек, отец был из детдома, родители матери умерли давно. Не будучи знаком ни с одним пенсионером, Гена относился к ним, как к неким зверюшкам, вечно недовольным, но безвредным. В его отношении к старикам было немного брезгливости и море равнодушия, они были ему чужеземцы. Вот и теперь, протискиваясь сквозь все густевшую толпу, он старался не вымазать свое пальто об не очень чистые одежды митингующих и кривился, непривычный к старости. Потрепанный человек лет 50, в полуоблезшей заячьей шапке, схватил его за локоть и предложил газетку.

– Не надо.

– Ты что уже читать разучился! – мужчина был на взводе.

– Читаю, что хочу! – Гена не любил, чтоб ему указывали.

– А, про голых баб и мафию!

– Хоть бы и так, твое то какое дело.

– А ты мне не тыкай! Я с тобой свиней не пас! Нет, вы слышали!

Их перепалка начала привлекать внимание и человечек, чувствуя это, кричал громче.

– Мне какое дело! Когда на войне воевать, это мое дело, когда на ноги ставить вас, сосунков, это мое, а тут не мое, ах ты сволочь!