Мановением руки он убрал таблицы с экранов, и перед ними снова появилась Европа, Амстердам и Берлин посередине, Средиземное море на юге и полярный круг на севере.

– Если нам повезло, эпидемия закончилась. Но…

Его пальцы коснулись компьютера. Одно движение по сенсорному экрану.

Над Амстердамом появилась точка.

Маленькая, одинокая, резко контрастировавшая с остальным на карте.

– А если есть еще кто-то, кого мы не знаем? Человек, находившийся на автостраде, или встречавшийся с кем-то в больнице и успевший уйти оттуда, или столкнувшийся с капитаном Адамом Рибеком в Схипхоле?

Пауза. А потом то, что он не хотел говорить.

– И он успеет заразить десять других, прежде чем умрет? А те в свою очередь еще по десятку?

Карта. Маленькие точки. Рука Коннорса снова и снова возвращалась к компьютеру и заставляла эти точки расти, и их становилось все больше, они расходились все дальше от Амстердама и появлялись в новых местах по мере того, как компьютер моделировал ситуацию с людьми, которые путешествовали и покидали опасные города, и искали защиты, и способствовали возникновению паники, и заражали новых людей вместо того, чтобы сделать нечто лучшее.

И все это не было ни для кого новостью, но в любом случае причиняло боль.

И больше всего их пугало то, как мало движений пальцев понадобилось Коннорсу, даже если они это знали, пусть и не хотели видеть. Как мало шагов на все ушло, как скоро карту пришлось увеличивать, чтобы всем кругам хватило места, как весь мир стал лиловым всего за несколько недель и как то, что началось с единственной точки в Европе, в конце концов распространилось повсюду.

А потом возникло удивление, когда круги стали уменьшаться.

И карта снова вернулась к своим обычным цветам, и круги опять стали точками, и все страны мира постепенно приобрели нормальный вид.

И на какое-то мгновение возникло ощущение надежды.

Слишком уж велика была потребность в ней. И она на долю секунды заставила знания отступить. Позволить желанию того, что все будет хорошо, выйти на передний план и сказать: «Все образуется». Разве не так?

Но скепсис никуда не делся из зала.

Это не могло быть правдой.

И медленно, медленно он пошел по кругу от одного присутствующего к другому, как невидимый учитель с руками за спиной, возвращая всех к действительности. Нет. На самом деле. Этого не могло быть. И если тишина может усилиться в помещении, где уже царило полное безмолвие, в таком случае именно это она и сделала.

Надежда отступила на задний план и удалилась.

А взамен пришло понимание, что означают уменьшающиеся круги.

Не то, что болезнь закончила распространяться, поскольку она, как по мановению волшебной палочки, начала терять силу.

Просто уже больше никого не осталось ей на поживу.

И в конце концов компьютер подал сигнал, что моделирование закончено.

Процесс прекратился, какие бы еще манипуляции Коннорс ни делал с клавиатурой.

Мир перед ними на стене светился с мельчайшими деталями, названиями районов и границами и местами, где кто-то, пожалуй, побывал в отпуске когда-то, или там находилось прекрасное маленькое кафе, или оттуда, по слухам, открывался фантастический вид.

Но в том мире, который промоделировал компьютер, не существовало больше людей. В тех красивых местах и приятных кафешках и на рынках в городах, где кто-то когда-то бывал. Повсюду было пусто.

И на все ушло не более десяти манипуляций с компьютером.

Встреча закончилась, но никто не хотел подниматься с мест.

Бумаги лежали нетронутые, к бутылкам никто не прикоснулся, им требовалось спасать мир, но они не знали, с чего начинать, и ощущение беспомощности висело над ними, как тяжелое темное покрывало.

– Если нам повезло, – сказал кто-то. Повторил слова Коннорса в качестве последнего аккорда.

Все присутствующие повернулись в его сторону.

Именно эта мысль крутилась в мозгах у всех. Но только один произнес ее вслух.

– Насколько велики наши шансы на сей счет?

Коннорс посмотрел на него.

Покачал головой.

– В течение трех суток мы будем знать, как обстоит дело. А пока я хочу, чтобы вы дали Сандбергу и Хейнс все возможные материалы.

Мужчина, которому скоро предстояло умереть в переулке, конечно, имел имя, но он давно не слышал его. Оно поблекло, забылось и потеряло свое значение в течение многих лет безликого одиночества, и, когда парни в военной форме назвали его, у него не возникало ощущения, что речь идет о нем.

Стефан Крауз жил на улице столь долго, сколько себя помнил. Спал в лифтах, туннелях и под открытым небом, а порой и не спал совсем. Постоянно находился в движении с целью пережить по крайней мере еще одну ночь в холодном зимнем Берлине. С точки зрения обычной математики ему было чуть больше тридцати. Но он выглядел на все пятьдесят и, потеряв счет годам, балансировал между жизнью и смертью, а в определенные дни даже сомневался, в каком из этих состояний находится.