Шрифт:
– Она говорила, что есть план Б.
Вильям посмотрел на нее.
– Объясни, – попросил он.
– Я не знаю, – продолжила Жанин. – Мне следовало спросить, но она была напугана, путалась в словах. План Б, у него имелось название, хотя какая разница, но она сказала, что он стоит за углом, и я не поняла. И лишь сейчас до меня дошло.
– Дошло что?
– Они не будут бороться до конца.
Она сделала паузу. Посмотрела на Вильяма.
– Само собой, так и есть. У них были годы, чтобы спланировать все, понятно, имелся план Б. В конце концов, слишком поздно останавливать это. Я думаю, все происходит сейчас. По-моему, они сидят в безопасности.
Он посмотрел на нее.
– О чем ты? – спросил он. – Почему они должны делать это?
– Какая разница, – сказала она, – почему.
Жанин покачала головой, как бы отвечая на свой собственный вопрос.
– Они решили дать вирусу расползтись, – заключила она. – Не верят в нас больше.
– И что мы с тобой должны сделать?
– Нам надо рассказать им.
Она машинально махнула рукой в сторону открытого окна, как бы показывая, кого имела в виду под ними. Всех. Мир. Тех, кто жил там снаружи и продолжал умирать в полном неведении почему.
– Как? – спросил он, резким тоном, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Не получится. Мы не сможем передать сообщение отсюда, как бы ни хотели. Это был риторический вопрос, поскольку ответ лежал на поверхности. Подобное невозможно.
И Вильям догадался, что у нее все равно есть решение.
Так и оказалось.
– Нам надо выбраться наружу.
– Мы не сможем, – возразил Вильям, покачав головой.
– Мы должны попытаться, – сказала она. – Нам нельзя сдаваться.
И он пожал плечами. Чувствовал себя упрямым, как ребенок. Но знал, что прав и что ее предложение ничего не меняет.
– Почему нет? – спросил он. – Почему не сдаться, когда нет другого выбора?
– Просто мы с тобой последние, кто пока не сделал этого.
Жанин посмотрела на него, а потом объяснила:
– Они собираются дать миру умереть. Мы не можем позволить, чтобы это случилось.
Она оставила Вильяма одного в комнате, и он долго стоял и смотрел на улицу сквозь окно. Видел внизу озеро, покрытое белыми барашками волн, точно кристаллики льда таяли на поверхности стекла и образовывали маленькие ручейки. Наблюдал, как они сбегали вниз, и завивались, и меняли направление при сильных порывах ветра. И он стоял там и рассматривал их, и единственное, чего хотел, – чтобы это зрелище подарило спокойствие его душе.
Но спокойствие не приходило.
Только страх и печаль.
Вот и все.
А Жанин была в отчаянии. Он понял, как она собиралась все провернуть, познакомился с ее удивительно хорошо продуманной стратегией, позволявшей им выиграть время. Но как он ни пытался настроиться на позитивный лад, не мог понять, каким образом они сумеют добиться успеха.
Они могли только проиграть и никак иначе.
Он простоял перед окном десять минут, ни о чем не думая и ничего не видя перед собой.
Потом пошел в ванную и достал свой несессер.
41
Сначала они решили, что женщина преувеличивает.
Три охранника, спешившие по перрону, не особенно усердствовали, бежали, но скорее трусцой, с ключами и цепочками, позвякивавшими у бедер. Нельзя сказать, что они не поверили ей, но, боже правый, она же была просто уборщицей и, пожалуй, в первый раз видела кровь. Столь просто все обстояло. Сотрудникам же службы безопасности Центрального вокзала пришлось разного повидать на своем веку, и женщина, естественно, была в истерике, для них же речь шла об обычном месте преступления, которое требовалось охранять до прибытия полиции.
Потом они вошли внутрь.
И убедились в ее правоте.
От четырех пассажиров осталось не особенно много, повсюду разлились ручейки крови, и если это было убийство, то дьявольски жестокое, и представшая перед ними картинка оказалась слишком ужасной даже для опытных парней. В результате один из них пулей выскочил из вагона и освободился от своего завтрака, второй стоял апатично, не зная, что ему делать, а третий позвонил в полицию и сказал, что надо отправить сюда больше людей, чем они сначала думали.
И полиция появилась, и эксперты подняли покрывала, и кто-то решил позвонить в эпидемическую службу, а потом снежный ком стал слишком большой и покатился сам по себе.
Снежный ком ужаса.
И когда он стал расти, его уже невозможно было остановить.
Альберт и Лео оставались за столом еще пять минут после ухода Уоткинса, поскольку именно так он попросил их сделать, и не было никакой причины идти ему наперекор.
Перед ними на столе стоял заказанный им кофе, к которому он не притронулся, а рядом лежала французская булка, оказавшаяся совершенно ненужной.