Платон спросил удивленно:

– Ты, учитель, и здесь улавливал души?!

Сократ засмеялся:

– Да разве я умею не делать этого в любых обстоятельствах?

– Но, дорогой.
– Платон решил высказать хоть немногое из того, что его пугало.
– Ты боролся с обвинителями, как борец в палестре! Ломал им хребет, наносил удары, да с какой страстностью... Мы просто поражались...

– А они что - миловались со мной, как со своими любимчиками?
– возразил Сократ.

Критон, старейший друг Сократа, мог себе позволить больше других:

– И все же ты слишком строптив. Присяжные привыкли, чтоб обвиняемые были смиренны, от осанки до речей, чтоб они молили о сострадании, мягкости, снисхождении, просили подумать об их семье...

– И этого вы ждали от меня?
– удивился Сократ.

– Нет, конечно, - ответил Платон.
– Но ведь ты всегда стоял за умеренность. Куда же она подевалась сегодня?

– ...двести сорок четыре, двести сорок пять...
– донеслось со стороны счетчиков. Счет приближался к роковой цифре.

– Умеренность в наслаждениях, в еде, питье, ласках - да, это я всегда советую людям и сам стараюсь соблюдать. Но когда речь идет об истине, Платон, когда речь об истине - гоните от себя умеренность, как волка от стада!

Сократ стал задыхаться. На виске его выступила извилистая жила, темная от крови. Он глубоко перевел дух и продолжал с еще большим жаром:

– Истину не защитишь мягкими словами! Даже самой страстной горячности нелегко отстоять истину, когда против нее - власть. А о чем шла речь здесь? О Сократе или об истине? Вот видите!

– Но они не простят твоей страстности, дорогой, - сказал Платон.
– Ты бы должен постараться - если уж не оправдания добиться, так хоть наименьшего из наказаний...

– А ты знаешь, которое из них для меня - меньшее?
– усмехнулся Сократ.
– Предоставь это мне, мальчик...

Подсчет голосов закончился. Притан подал архонту табличку с цифрами. Архонт басилевс встал. Поднялись и Сократ с друзьями.

Аполлодор в смятении и страхе обнял Сократа, приник лицом к его плечу.

Архонт провозгласил:

– Сократ виновен.

Аполлодор ощутил трепет, пробежавший по телу Сократа, заплакал, закричал:

– Нет! Нет! Нет!

Сократ ласково успокоил его:

– Но, мальчик! Что же ты так переживаешь? Ты ведь должен был ждать этого, как ждал этого я!

Когда архонт объявил, что виновным признал Сократа двести восемьдесят один голос, а двести двадцать - невиновным, лицо Сократа просияло:

– А вот этого я не ожидал! Слыхали? Двести двадцать честных людей! Почти половина! Достаточно было привлечь на свою сторону еще тридцать одного - и я был бы оправдан!

– Да, - печально сказал Платон.
– Не хватает совсем малого. Вижу, ты утешен - радуешься, что отныне у тебя больше друзей, чем ты ожидал...

– Но еще больше должно это утешить вас, друзья мои!

С того момента как число черных бобов превысило число белых, то есть когда Мелет понял, что теперь именно ему предстоит предложить вид наказания Сократу, он утратил всю свою воинственность. Ему, поэту, карать старца, к которому стремится столько сердец, чья доброта ясна как день? Отчего же именно сейчас покидают его силы, если их хватило, чтобы нагромоздить на эту старую голову все, что только можно было?

Мелет обвел взглядом ряды присяжных, надеясь найти поддержку у них, но только полнее ощутил, что он - узник в этих живых стенах. И стены эти словно сдвигаются теснее... В мертвой тишине отовсюду улавливал он слухом тяжелое дыхание. Хочет ли эта большая часть присяжных того же, чего вчера, во время встречи с ним, хотел Анит? Устранить Сократа? Или они боятся поднять на него руку?

Поздно испугались! Еще сегодня по Афинам, завтра по всей Элладе, а там и по островам, и дальше, за море, разлетится весть: Мелет обвинил Сократа и требовал для него кары... Мелет задрожал: да кто он такой, этот Мелет? Юношей я мечтал войти в историю совсем иным образом - как Алкей или Анакреонт... Возникло вдруг ощущение, будто кто-то надавил ему на спину. Резко обернулся. Анит с угрозой вперяет в него взгляд. Я понял. Анит говорит мне: не смей отступать! Не отступлю.

Архонт басилевс выпрямился. Из-под миртового венка по лбу его на щеки сползали капли пота. Но сейчас, когда все взоры обращены к нему, неуместно заниматься подобной мелочью. Он не стал вытирать пот и призвал Мелета, как главного обвинителя, назначить для Сократа кару.

Мелет еще расслышал приглушенный окрик Анита: "Мелет!" - но не оглянулся.

Он вышел вперед, раскинул руки:

– Мужи афинские, присяжные гелиэи! Ни единым словом Сократ не выразил раскаяния в своих преступлениях, напротив, он был сама строптивость и неуступчивость. Вы дали восторжествовать справедливости. Большинством голосов показали, что защита Сократа не убедила вас в его невиновности. Этому большинству, полностью сознавая и собственную ответственность, я и подчиняюсь.