– Не будь мелочным! Клади белый, говорю тебе! Хотя б за то, что плясал... Клянусь Зевсом, дело идет о его жизни, а он, старый брюхан, и знать не хочет, что сам себе вредит... Скажи-ка, будь он такой негодяй, как говорили, - поступил бы так?

Сидит беловолосый старик, каменотес Пантей, товарищ Сократова отца; сидит он в последнем, верхнем, ряду судилища и смотрит на кипение страстей перед собой. Мальчик перелез через ограду, подсел к нему:

– Думаешь, дедушка, Сократ сделал что-то плохое?

– Не думаю, сынок.

– Значит, его оправдают!
– обрадовался мальчик.

– И этого не думаю, - ответил старик.

Мальчик вытаращил глаза:

– Как же так? Не понимаю...

– И я не понимаю, сынок. Быть может, когда ты будешь таким старым, как я... А может, когда твой сын будет таким старым, - может, он поймет...

Среди бедняков присяжных были и расчетливые. Анит даст мне похлебку, оболы, да мало ли что еще. А чего ждать от бедного, болтливого старика?

– Поддержу-ка я Анита...

– Я тоже. И черный боб брошу так, чтоб он заметил.

– Да есть ли у вас сердце? Решается ведь судьба человека!

– Когда, милок, твоей судьбой станет голод - не то еще запоешь!

Присяжные из зажиточных думают так: от Анита можно получить почести, должность, да мало ли что еще... А чего ждать от бедного, болтливого старика? Холеная рука готовит черный боб.

Кто-то предсказывает:

– Зря все это. Мелету не придется платить штраф за ложное обвинение. За суд заплатит Сократ.

– Чем? Он ведь чуть не нищий!

– И у такого найдется, что терять.

Загудела труба, глашатай пригласил присяжных, не мешкая, отправиться к урнам для голосования.

Падают в урны бобы - белые, черные...

Когда все присяжные отдали свой голос, судебные счетчики под присмотром притана начали считать бобы с надлежащей обрядностью. Сначала соответствует ли число бобов числу присяжных. Сегодня члены дикастерия явились в полном составе: пятьсот один человек. Счетчики установили: бобов точно столько же, нет ни лишнего, ни недостающего. Тогда стали отделять белые от черных.

Сократ ждал результата, окруженный друзьями. Отдыхал, сидя на каменной скамье. Аполлодор, прикорнув у его ног, гладил его жилистую лодыжку. Критон и Платон спрашивали, не утомился ли учитель; предложили подкрепиться жареной рыбой, Платон встал так, чтоб заслонить Сократа от солнца.

От мясного Сократ отказался:

– Спасибо. В жару я никогда не ем сытного. А нынче здесь изрядно припекает.
– Он развязал свой узелок.
– Мне достаточно лепешки. На вид она не очень аппетитна, но, если долго жевать, появляется сладость. Сегодня же лепешка особенно удалась. Постарались Ксантиппа с Мирто! Но что это с вами сегодня? Хлопочете вокруг меня, кормить собрались, а ни слова дельного от вас не слышу! Я в чем-то обманул ваши ожидания?

– Нет, дорогой, - ответил Критон.

Сократ вдруг рассмеялся:

– Тут моя - и твоя вина, Критон! Помнишь, как ты тайком водил меня в библиотеку твоего отца? Сколько же нам было? Пятнадцать, шестнадцать, а? И потом - все эти годы, как ты обо мне заботился, помогал... Не будь тебя - не мог бы я целиком отдаваться размышлениям о том, как улучшить, как изменить человека, и не очутился бы здесь теперь. А ты в такой счастливый для нас обоих день - ты хмуришься и смотришь на меня букой! И нечего махать руками. Тебе тоже, Платон. Не понравился я вам.

Критон оглянулся на стол, где подсчитывали черные бобы. Ветром порой доносило голос счетчика:

– ...двести один, двести два...

Критон и Платон замерли в ужасе.

Сократ провел ладонью по влажному лбу и принялся подсмеиваться над ними:

– Считать учитесь? Прекрасно. Надо и это уметь. Что - счет кверху ползет? Возьму вот вас, как мама брала новорожденных, да начну утешать... Удивляетесь, отчего я весел? А как же мне не веселиться, когда мои слишком уж хитроумные обвинители дали мне возможность назвать своими именами столько вещей, которые, словно козы, бодают всякого порядочного человека, но о которых все боятся говорить! Ешьте со мною, друзья...

Он вынул из узелка еще лепешку, разломил и оделил их.

– Что смотришь, Платон, - рука у меня дрожит? Старею я, милый.

– Они не посмеют осудить тебя, - сказал Платон.

– Посмеют, милый. Меня осудят. Но вы думайте не обо мне. Дело-то куда важнее. Ведь сейчас афиняне самим себе подставили зеркало - и вскоре я узнаю, каков результат.

– Не смеют они тебя осудить!
– со слезами в голосе повторил за Платоном Аполлодор.

Сократ улыбнулся.

– Можете думать, что я впал в детство - это вполне возможно, годы мои уже такие, - но я, дорогие мои, признаюсь вам: все, что они тут надо мной делают, показалось бы мне слаще меда, если б только знать, что и здесь я, подобно доброму рыболову, уловил несколько душ. Леска моя порой натягивалась, и я чувствовал - рыбка клюнула... Думаю - вы останетесь не одиноки. После этого суда вас станет больше.