Олив улыбнулась:

– Эта работенка мне по плечу. Но за срочность вы накинете мне ещё и артефакт Айризи.

– Вот ещё, - фыркнул Дарий.

– Согласен, - кивнул головой Вергеросс.

– Вот и славненько, - очаровательно улыбнулась Оливия.
– А теперь, если, конечно, вы не хотите и дальше... кхм... наслаждаться обществом Ва... моей напарницы, может, отпустите нас?

Братья переглянулись.

– Как думаешь, отпустить прекрасную леди, или и дальше будем продолжать наслаждаться её обществом?
– спросил Вергеросс.

Ванесса кокетливо заморгала глазками, стыдливо потупив взор. Олив могла бы объяснить ей, что в переводе на доступный пониманию принцесс язык это означает: "Может, возьмем девушку в заложники?". Но не стала этого делать, чтобы не разбивать иллюзий знатно намучавшейся за эту ночь девушки.

Дарий на мгновенье задумался, потом ответил брату:

– Не думаю, что нам следует задерживать леди, ведь Олив Пентергриф дала нам слово. Кроме того...
– его лицо на несколько мгновений приняло задумчивый вид.
– Мне кажется, что леди Пентергриф ещё не до конца... насладилась обществом своей спутницы. И нам не стоит разбивать столь слаженный дует.

Вергеросс улыбнулся, а Олив одарила его красноречивым взглядом. Но вслух сказала:

– Вот и ладно. Мы пошли.

Взяв Ванессу, которую уже успели развязать под руку, она пошла к выходу. Ночка обещала быть о-о-очень долгой.

Глава 15

После той ночи, когда Олив впервые дала Лансеру отпор прошла неделя. Демон больше не приходил по ночам и за все время учебы она с ним так и не столкнулась. Но от этого было не легче. Оливия чувствовала его рядом, каждую секунду, каждое мгновенье. Это ощущалось так, словно кто-то стоит у тебя за спиной или чужое дыхание возле шеи. Но хуже всего постоянное чувство, что за тобой наблюдают. Олив чувствовала на себе тяжелый взгляд постоянно - в классе, столовой и даже у себя в спальне.

Чувствуя себя проклятым параноиком, она постоянно заглядывала к себе под кровать и в шкаф перед сном и постоянно оглядывалась, где бы ни была и чем бы, не занималась.

Несколько раз Оливия просыпалась среди ночи в холодном поту с таким чувством, словно в комнате кто-то есть. Воспоминания о последнем визите Лансера были слишком свежи. Поэтому, даже проверив, нет ли кого в комнате, все равно не могла больше уснуть.

Спустя неделю такой жизни, у неё появились синяки под глазами, постоянная усталость и не проходящее плохое настроение. Даже Марселла заметила, что с Олив происходит что-то неладное. Но девушка на все расспросы либо отмалчивалась, либо огрызалась. Она боялась сойти за сумасшедшую и потерять своего единственного друга здесь. Возможно, если бы олив больше доверяла Марселле, то смогла бы избежать очередной подножки от судьбы.

Но в тот момент, девушка чувствовала себя усталой и одинокой. Она была крайне уязвима, так как не понимала, что в этой жизни нужно или верить безоговорочно своим близким и идти к ним за помощью, или не верить вообще никому. И тем более не могла отличить кто из нового окружения хороший, а кто плохой. Особенно, учитывая то, что плохиши, чаще всего выглядят добрыми, участливыми и отзывчивыми. И входят в жизнь не со словами: "Я хочу уничтожить все, что тебе дорого и искалечить твою жизнь".

В жизнь Олив плохой парень вошел, когда она задержалась в аудитории, чтобы дописать конспект. Пришел в один из тех не многих моментов, когда девушка не чувствовала рядом с собой чужого присутствия и даже позволила себе немного расслабится.

Плохиш сел рядом со словами:

– Мой брат Сонни заболел. Не могла ты дать ему свои конспекты за сегодняшний день?

Олив удивленно подняла глаза на говорящего, и даже оглянулась на всякий случай, проверяя к ней ли обращается этот среднего роста плечистый брюнет.

– Тебе что трудно?
– истолковал по-своему её поведение брюнет.

– Да нет, просто ты первый после Марселлы, кто ко мне обращается, - пожала плечами Олив, торопливо собирая свои записи. Она так соскучилась по простому разговору, что готова была отдать ему конспекты не только за сегодня, но и за все время, что вообще их вела и делать копии всех последующих.

– Никто с тобой и не заговорит, - как нечто само собой разумеющееся сказал брюнет.