– Так точно! Задачу усвоили. Старались до шестого пота.

– На седьмой пот нас уже не хватило, товарищ сержант, - добавил Лихачев.
– Но мы довольны. Работа не совсем творческая и несколько однообразная, но может помочь нанести существенный урон противнику. Именно это нас в ней и увлекает.

– Увлечений у нас сегодня будет навалом, - обрадовал солдат Ракитин.
– А сейчас отдыхать. Час отдыхать, потом все за лопаты. Рыть нам сегодня, как кротам.

– Товарищ сержант, почему бы вам не вздремнуть минут сто двадцать?
– предложил Лихачев.
– Уйти к машине, влезть в кузов и вздремнуть. Пока мы отдыхать станем, вы поспите.

Только после этих слов Лихачева Ракитин по-настоящему почувствовал, как ему хочется спать. И голова болит, и думать ни о чем толком не может, и глаза слипаются. Непременно надо было поспать час-другой.

– Точно, - согласился он.
– Пойду в машину, немного посплю. Старшим Опарин. Лихачев, через час разбудить.

ДЕНЬ

"Час отдыхать!" - приказал командир. И Дрозд понял, что через час ему опять подбросят работенку. Поэтому он плюнул на свой престиж штабного писаря, выбрал место, где трава показалась ему погуще и помягче, лег на спину, закинул руки за голову и стал смотреть в небо, укутанное облаками. На товарищей по оружию ему смотреть не хотелось.

Товарищи по оружию тоже разбрелись.

* * *

Бакурский занял свою постоянную позицию за бруствером. Едва он прикрыл глаза, как вспыхнули красные пунктиры трасс. "Фоккер" подкрался со стороны солнца. Бакурский только что смотрел в ту сторону, и никого там не было. На какие-то секунды отвел глаза, и именно в эти секунды появился "фоккер". Перечеркнул небо черной молнией и ударил по кабине штурмана...

* * *

Афонин принес пустой ящик из-под снарядов, положил его у стенки окопа и поставил рядом лопату. Порылся в сидоре, достал небольшой напильник и длинный тонкий оселок. Он внимательно осмотрел лопату, пристроил ее на ящике и стал точить. Т-р-р, х-р-р... Т-р-р, хр-р-р... Т-р-р, х-р-р...

* * *

Опарин хотел побриться. Нацелился пойти за сидором, где лежала бритва, но его остановил Внутренний голос и напомнил, что бритье без горячей воды - не бритье, а сплошное мучение.

Опарин не хотел менять свои планы. Но и спешить не стал. У него было вполне достаточно времени, чтобы выяснить свои отношения с Внутренним голосом, который без спроса лез во все, как затычка в дырку. Опарин так и заявил Внутреннему голосу.

Внутренний голос посчитал, что ему грубят, обиделся и сухо сообщил, что только предупреждает, а за последствия ответственности не несет.

Опарину пришлось доказывать, что о горячей воде он и сам помнит. Согреть полкотелка - дело несложное.

Внутренний голос выслушал и ехидно заметил, что сидор, в котором находится бритва, Опарин оставил на машине. А там сейчас спит сержант Ракитин. Сержант, можно сказать, сутки не спал, и только совершенно бессовестный человек станет будить его.

Теперь уже грубил Внутренний голос. Но Опарин не стал сводить счеты. Он спокойно и доходчиво объяснил, что сидор можно взять тихо, и сержант не проснется. Такое вот кино...

Внутренний голос, хорошо знал характер Опарина, не стал мелочиться частными деталями и пошел с козыря. Он заявил, что вообще не видит необходимости бриться сейчас, когда и брить еще почти нечего. Можно и до завтра подождать. Такое вот кино...

Мысль эта показалась Опарину интересной.

* * *

Лихачев в душе все еще праздновал свой переход в орудийную прислугу. Душа его резвым жеребенком скакала по полю, кувыркалась в траве, обнимала ничего не ведающих об этом товарищей. Но сам Лихачев не мог ни скакать, ни кувыркаться, ни тем более, обнимать. Попытайся он сделать такое - его бы не поняли. В лучшем случае - могли бы накостылять. В худшем - рассудили бы, что нормальный человек обниматься не полезет, а сбрендившего солдата у орудия держать опасно. И отправили бы в госпиталь, прежде чем он успеет проявить свою доблесть.

Переполнявшие его восторг и нежность Лихачев мог излить только на предмет своей мечты - 57-миллиметровое орудие. Вначале он любовался пушкой издали. Потом пошел вокруг орудия, разглядывая, ощупывая и поглаживая его.

Водил пальцем по царапинам на стволе, осматривал пробитый осколками щит, бережно дотрагивался до зачехленного прицела, ласково поглаживал солидный казенник. И все время пришептывал, притоптывал ногой, прищелкивал пальцами.

– Ты что, заговариваешь ее?
– лениво поинтересовался Дрозд.

– Ага, - отозвался, не отрываясь от своего занятия, Лихачев.

– В заговоры веришь?

Дрозд уже собрал немало такого, о чем сумеет рассказать, когда вернется в штаб. И спящие здесь, и некурящие, и обгорелые, и психованные. А этот пушку заговаривает.

– Нет! Разве я ненормальный!

– Чего ты ее заговариваешь, если не веришь?
– занудно не отставал писарь.

– Чего, чего? Мало ли чего? На всякий случай. Ты что, не понимаешь? Она все время на прямой наводке.