– То, что инструмент должен быть красивым.

– Как лопата может быть красивой?
– удивился Лихачев такому неправдоподобному афонинскому утверждению.

– Если ее содержать как следует, она красивая, - объяснил Афонин.
– Чего тут непонятного.

– Но лопата не относится к произведениям искусства. Лопатой копают! Не может она быть красивой! И точить ее без толку. Через полчаса она опять тупой станет.

– Ты ее через полчаса опять наточи.

– Зачем? Зачем ее все время точить, она и так землю режет.

– Так, да не так. Когда ее содержишь, она острая и красивая. С такой лопатой работать приятней. Как можно не хотеть?!

– М-да, интересное кино получается, как говорит Опарин. Это значит, я должен все время хотеть ее содержать. Так, что ли?

Точно, - Афонин, кажется, обрадовался, что сумел, наконец, объяснить Лихачеву истину.
– Инструмент ведь...

– Ладно, это я обдумаю, - не стал ни спорить, ни соглашаться Лихачев.
– Но ты скажи мне: если ты все время свою лопату содержишь, то как она оказалась в таком состоянии, что тебе ее полчаса точить пришлось?

– Земля тяжелая, - Афонин осмотрел полотно лопаты.
– Со щебенкой. Глянешь поверху - степь, все как положено. А два штыка снимешь - камней полно. Известняк, лопата его режет, если как следует нажать. Но она от этого, как пила, становится вся в зубьях.

– Долбим на голодный желудок известняк...
– лениво возмутился Опарин.
– В я не шахтер, чтобы камень долбить. Встречу жирного Синютина, взорву его к чертовой матери, вместе с кухней. Противотанковой гранатой.

– Под трибунал пойдешь, - предупредил Лихачев.

– Я тебя в свидетели вызову. Они, когда гимнастерку с тебя снимут и посмотрят на твои мощи, сразу меня оправдают. А тебя в великомученики зачислят, - Опарин всмотрелся в чумазую физиономию Лихачева, в его голубые глаза.
– "Лик" у тебя сейчас вполне подходящий, и будут с твоей физианомии иконы рисовать.

– А если Синютин привезет нам на обед жареного поросенка?
– постарался увести разговор от своей особы Лихачев.

Все понимали, что не привезет им Синютин на обед жареного поросенка. Понимали и то, что не станет Опарин взрывать ни кухню, ни повара. Шел треп, обычный солдатский треп. А при трепе неважно, шутишь ты, или говоришь всерьез.

– Если жареного поросенка, не буду взрывать. Пусть живет.

– Едал ли ты, Опарин, когда-нибудь жареного поросенка?
– поинтересовался Лихачев.
– Чтобы целиком на столе лежал, как на картине.

– Как в кино?
– переспросил Опарин.
– Нет, не едал. Откуда бы я его взял? Буржуйская еда. Но знали бы вы, братцы, какие щи варит мать!..

Опарин прикрыл глаза и понюхал воздух. Лицо его стало довольным и умиротворенным, потому что каким-то чудом почувствовал он аромат домашних щей. Такое вполне может произойти, если очень хочется есть.

– Настоящая еда - это медвежатина, - Афонин отложил лопату.
– С чесночком. И дух у нее сытный, и вид красивый. Темно-красная, с белыми зубками чеснока. Отвалишь ломоть, с ладонь, пригладишь его с горбушкой хлеба - и сутки сыт. Только водичку попиваешь.

– Мы, когда при деньгах бывали, покупали "собачью радость" - стал вспоминать и Лихачев.

– Это что такое?
– заинтересовался Афонин.

– Обрезки колбасы. Шикарная еда. Когда в магазине колбасой торговали, оставались обрезки разных сортов. Их в кучу сваливали и продавали по дешевке. Поешь "собачьей радости", потом кусок хлеба повидлом намажешь, и кружек пять чаю примешь. У нас в общежитии титан стоял. Шикарно мы жили: кипяток - круглые сутки. Чай пили, как купцы.

– После щей жареную картошечку с луком. Крышку со сковородки снимешь - оттуда пар...
– продолжал Опарин.
– А запах!.. Запах такой, что недожареную картошку начинаешь из сковородки таскать.

– Сала сначала надо положить. Нарезать тонкими кусочками, оно прозрачным становится, потом уже картошку класть, - напомнил Афонин.

– Не обязательно.
– Лихачеву до войны попробовать сала так и не пришлось, и он к этому продукту относился без почтения.
– Главное, чтобы лук хорошо поджарился, чтобы он золотистым стал. Мы картошку тоже жарили...

– Можно и лучок поджарить, можно и сало. Так даже лучше, - постарался примирить их Опарин.
– Главное - посолить вовремя. Позже посолишь - не тот вкус.

– И огурчика... солененького...
– не выдержал Бакурский.

– По сухарю бы сейчас, - опустился с радужных небес на грешную землю Лихачев.
– По ржаному сухарю и по полбанки говяжьей тушенки.

– Сухари я есть не стану, - не согласился Опарин и сглотнул слюну.
– С наваристыми щами пышки хорошо идут. Свежие, румяные, пухленькие...