Государство галлов. Войны, сражения. Большинство

Воины опускались по тропе с гор, а впереди их ожидало молча то самое население, что покинуло город ранее.

Не все разъехались по сторонам, и большинство оккупировало территорию по эту сторону гор.

Завидев Галлоя целым и невредимым, все возвели руки к небу и дружно прокричали его имя во все голоса.

И снова эхо пронесло его между вершин и возвратило к людям обратно. Сам император остановился и, подняв руку, попросил слова.

– Знаю, что многим из вас тяжело сознавать то, что случилось с нами со всеми. Я так же, как и вы потерял свой дом и своих друзей, которые

оставались со мною в тех родных для нас стенах. Я сожалею о том, что случилось и вину всю возлагаю на самого себя. Это я не усмотрел прежде

подобного шага изменщика, и потому виню сам себя. Потеряв город, мы сохранили наше государство. И скоро римляне сюда не сунутся. Нет им пути через горы. А если даже и пройдут, то мы всегда будем стоять на страже и вовремя сумеем дать надежный отпор. Да, здравствует Галлия! Да, здравствует ее народ, терпеливый и не обидчивый, честный и преданный своему императору.

Люди поддержали те слова, и снова их окатило эхо, как и в прошлое когда-то время, а они по тому выразили свой восторг.

После небольшого собрания все разошлись по новым обустроенным домам, а ближе к вечеру сошлись, устроив по погибшим настоящий траур. Час заката наступил, и люди разошлись вновь.

Только Галлой еще продолжал стоять на том месте и что-то думать про себя.

К нему подошел Плиний и пожал молчаливо руку.

– Не думаю, что они скоро сюда сунутся, - сказал он, немного погодя.
– Красс погиб, а Помпей не из героев.

– Да, это так. Но осторожность не помешает. Надо укрепить этот город и создать новые заграждения на пути. Займусь этим лично. Безопасность народа для меня сейчас главное. Ты же возьмешь на себя все хозяйство и

дома. Время возвращается на свои места. Помнишь все то, Плиний?

– Да, помню. Только мы уже не те. Постарели и поумнели немного. Обзавелись детьми и женами, став по-настоящему хозяевами этой земли.

– Сколько утрат, сил отдано на все, - сожалел в свою очередь Галлой, - неужто, не хватит римлянам всего того, что уже есть на сегодня. Может,

они скоро лопнут от своих потуг? Ты видел, что то было за войско? И это те легионы, в которых мы сами когда-то служили. Неужто, и мы были такими? И нам не хватало? Что скажешь, Плиний?

– Кажется теперь, что того не было, - ответил старый подчиненный, - мы просто уже не хотим того, мы обрели себе здесь суть и стали прочно ногами на землю.

– Все так, Плиний, - сказал после небольшого раздумья Галлой, - так давай, потрудимся еще, чтоб еще не только мы это понимали, а также все те, кто с нами и за нас.

– Только как это сделать?
– спросил Плиний.

– Я знаю как. Образуем школы и обучим наших, других детей. Пусть, они знают, что такое мы сами. Пусть, учатся истории нашей и пусть, наконец, будут умнее, нежели мы сами, и будут способны защитить себя от всякого врага.

– Твоя правда, император. Пусть, так и будет, - вмешались в разговор другие и подошли к нему со стороны.

– И вы здесь?
– удивился Галлой, осмотрев людей.

– Мы не можем тебя оставить одного. Мы все за одного так же, как ты сам за всех нас.

– Спасибо, - ответил император и коснулся рукой руки каждого.

То был знак его дружелюбия, а с их стороны знак преданной верности.

– Ну, что ж, - решение будет завтра, - проговорил Галлой и направился к своему дому, который сейчас ничем не отличался от других и был по

своему хорош для самого императора.

Он так и сказал:

– Хороша моя обитель. Ни горделивости, ни наряда. Простота - это залог самой простоты решений и верности делу какому, если оно состоит в тебе самом.

– Верно, император, - поддержали другие, ни на шаг не отступая от него, словно боясь потерять.

Время шло и было уже далеко за полночь, когда, наконец, разговоры прекратились, и люди легли отдыхать.

А по ту сторону гор стояла другая ночь, с другими людьми и их мнениями.

Кто-то клялся убить другого, кто-то жадно стискивал рукоять меча в своем тревожном сне, кто-то крался и воровал часть обворованного у другого, а кто-то просто молча сидел в дозоре и ничего не думал, окромя одного - где бы ему самому прилечь и сократить ту самую длинную ночь в году.