– Меня, должно быть, непросто слушать, моя терпеливая Королева. В сущности, скучная, злая и мало говорящая лично обо мне история.

– Я узнала достаточно, - вымолвила я.
– Мы действительно похожи с тобой, Нонус. Нас предали те, кому мы верили, и мы оба идеалисты, мечтающие о лучшем мире, в то время как туман ненависти заполняет настоящий мир за окнами, навсегда искажая его.

Нонус улыбнулся, недоверчиво, но с приязнью, и мне на его месте на миг привиделся мальчишка-подручный Атера:

– Может быть.

– Расскажи подробнее, в чем заключается твой план? Я искренне хочу помочь тебе.

– Вот этого я не могу сказать сейчас, - устало и как-то тускло.
– Расспросы относительно наших грядущих дел можешь даже не начинать, моя пронырливая Королева. Успех будущему предприятию может обеспечить только полная секретность этих сведений. Надеюсь, ты понимаешь, почему я осторожничаю? Мне уже подпаливали крылья. Ну да не мне тебе рассказывать, как это неприятно.

– Но что там будет за ритуал, сливающий нас воедино, ты можешь сказать?!
– мгновенно вскипела я, чувствуя, что перед любопытным носом только что захлопнули очень интересную дверь.

– Обмен кровью - обмен мыслями. То, чем мы с тобой с успехом занимаемся и сейчас, только на более тонком уровне, - невозмутимо сообщил Нонус и вдруг потянулся ко мне через комнатушку. Может быть, заметил разочарование от такого окончания разговора на моем лице? Оранжевый свет свечи залил его костюм, в живые тона окрасил бледную кожу. Вампир взял мои холодные руки в свои, спокойно и ласково взглянул в глаза:

– Я знал, зачем ты пожелала стать carere morte, Ариста, - сказал он.
– Поэтому и захотел стать твоим создателем. Ты, как и я, вздумала бороться с Бездной ненависти, и я не разобью твою мечту о лучшем мире, не бойся. Я не предам тебя, никогда, и для нашей вечности это не громкое и не пустое слово.

Я поспешно отвела глаза, судорожно дернулось горло, загоняя вглубь комок слез. "Стаи птиц..." Как глупо, Ариста, зачем опять вспоминать об этом? -

– Я больше ничего не боюсь, - я даже смогла хрипло засмеяться и с вызовом повторила, неясно, Нонусу или судьбе: - Все страшное уже случилось.

Тонкий белый палец вампира уперся мне в грудь:

– Ничего не боятся только мертвые. Ты мертва? Тогда почему тут до сих пор болит?
– серьезно и тихо спросил Нонус.
– Но я не причиню тебе новой боли, Ариста. Никогда.

Так закончилась эта беседа, и сблизившая, и разъединившая нас, ведь, почувствовав сближение, мы поторопились разбежаться по разные стороны дома и ночи. Мы лелеяли свое одиночество и, хоть тяготились от его ноши, боялись боли освобождения. И все же так ясно видели друг друга даже сквозь прозрачную стенку недоговоренности, что хотелось сплести руки, несмотря на весь нелепый, намороженный вокруг лед.

К счастью, скоро я вспомнила о главной цели своего обращения, и думать о непростых взаимоотношениях с Нонусом стало некогда. Я изучала библиотеку алхимика и пыталась самостоятельно разобраться в хитроумных выводах Атера. Насколько глубоко проникает проклятие в душу обращенного, можно ли извлечь его, отделить от крови, не убив при этом обращенного...
– ответы Атера тут были туманны. Но, возможно, это был просто туман тоски, окутавший алхимика в последние месяцы жизни? Став тварью, я смогла делать какие-то выводы и на основе собственного бытия, и пока мне казалось, что возвращение к людям вполне возможно. Сердце после снов про Антею и Эреуса билось совсем как у смертной, и в зеркале являлся прежний мой образ, миловидный и вполне здоровый. Впрочем, Нонус скучно говорил, что отражение в зеркале - часть чар carere morte, действующих и на того, кто их творит.

Выходя на охоту, я каждый раз следила за собратьями-вампирами, пыталась понять, как и чем они живут. Иногда, когда я видела, как какая-нибудь юная carere morte уговаривает своих собратьев не убивать жертву, во мне поднималась волна радостной уверенности, что я иду правильным путем: вампиры исцелимы. Но той же ночью натыкаясь на последствия другой трапезы тварей, я с горечью признавала, что, как и в смертной жизни, живу очередной иллюзией.

Одно время я увлеклась испытаниями Донумской воды: не могла забыть, как она скользнула по коже новообращенной дочери, не оставив следов. Но на крылатых, не раз убивших тварей эта вода действовала, как сильная кислота, а единственный новообращенный, которого мне удалось отбить у стаи дикарей, поднял на смех мои нелепые попытки избавить его от проклятия Макты. Он еще не понимал, что очень скоро безвредная вода, начнет уродовать его, и объяснить ему это я не смогла. Не были пока убедительны ни мои речи, ни я сама: мечущаяся и сомневающаяся между человеком и чудовищем, между голодом и контролем.

Тоска не проходила, лишь усиливаясь от моей замкнутости. С каждой новой не допитой до конца жизнью я ощущала ее все сильнее. Призыв Нонуса превратить боль в ненависть не пропал втуне, семя упало в благодатную почву и чужая кровь удобряла ее. Все чаще я останавливалась в самый последний момент, когда крохотные капли отделяли мою жертву от смерти. А вокруг в ночи пировали собратья-вампиры...

"Вампиры" - я, как и вся Карда, все чаще звала их так, а название "темные твари" растворялось в небытии прошедшего. Страх земли страха обрел определенность: туманные твари, сотканные из теней и молчания масок, обзавелись твердыми и острыми клыками и бледными, но реальными ликами нежити из сказок. Охотники контролировали Карду, но был еще покрытый мраком север, где за долгую зиму исчезало с карты дорог по два-три селения. Бездна расползалась по Терратиморэ - гигантский паук, сердце которого было сердцем Макты. Вечно голодная и сверхъестественно прожорливая, она хваталась за то, что было ей близко в мире людей: сомнения, страхи, эгоизм и затягивала весь мир туманом чар, в котором подменялись понятия, эмоции и цели. В котором взращивались новые сомнения, страхи, эгоизм и рвались связи между людьми. Обессиленые бесплотной борьбой с ним, те становились легкой добычей Бездны. И моя боль рвалась из груди - присоединиться к общему туману, преобразиться под лунным светом, распахнуть серебристые и острые, как кинжальный клинок, крылья ненависти. Я больше не могла сдерживать ее.

Это случилось летней светлой ночью, в тот краткий период безусловного могущества солнца над миром темных тварей, когда над западом большой равнины Патенса еще догорают последние угольки вечерней зари, а над восточным уже вытягиваются жгучие плети лучей рассвета. Вампиры обезумевали в пору светлых летних ночей, от голода и страха перед солнцем их жестокость и бесчувствие к чужой боли умножались. Не миновало это и меня.

...Чужая жизнь сияла в моем теле так ярко, так четко и быстро билось разбуженное ею сердце, что я не замечала, как эти сияние и трепет угасают в источнике. Не помня ничего, я пила жизнь, вот уже черное пятно тоски в груди распалось на части и растворилось, свет разъел его, как кислота ткани. Стало так спокойно и хорошо. Только кровь приходилось тянуть теперь с усилием, пульс смертной исчезал. Она уже не помогала мне пить ее жизнь, не хотела ею делиться, сейчас заберет свой свет, и черное пятно вернется! Ну нет, не хочу!