чтобы его оправдать, и дело может дойти даже до восстания против нового правителя Магадхи. И хотя брахман

видел, что народ сейчас настроен против Ракшаса, он не придавал этому особого значения, зная непостоянство

толпы.

“Народ похож на море, — рассуждал Чанакья. — Когда он спокоен, то несет вас на своих волнах. А если

бурлит, то может по своей прихоти бросить в пучину или вышвырнуть на берег”.

Чанакья вовсе не хотел открыто судить Ракшаса и тем более выносить ему приговор, ибо стремился

теперь только к одному — сделать министра союзником Чандрагупты и разгромить греков. Ненависть брахмана

к захватчикам питали тяжелые воспоминания. Он видел произвол, чинимый греками в Такшашиле, и хотел

мстить. Чанакья понимал, что, если Ракшас самостоятельно поведет широкое, гласное расследование, все может

со временем открыться. Этого-то он и опасался. Конечно, Ракшаса можно было судить и выслать из Магадхи.

Однако Чанакья предпочитал не делать этого по двум причинам.

“С одной стороны, — размышлял брахман, — если Ракшас будет изгнан, он возненавидит Чандрагупту,

поднимет против него других царей и двинется на Магадху. Он предан Нандам. И теперь, когда этот род погиб,

сочтет своим долгом уничтожить тех, кто погубил его. Для осуществления этого министр сделает все, что в его

силах. Изгнание Ракшаса не принесет пользы, а вред будет огромен. С другой стороны, Чандрагупте нужен

министр, а Бхагураян не подходит для этого”.

Сам Чанакья не хотел занять место Ракшаса. Его снова тянуло в Гималаи, туда, где не было политики и

людских страстей. Но брахман не мог считать свою цель достигнутой до тех пор, пока Ракшас не признает

Чандрагупту преемником Нандов и не согласится служить ему. Чанакья понимал всю трудность своей задачи,

но он всегда говорил, что для него не существует препятствий, и был уверен, что его призвание и состоит в

достижении невозможного. Брахман знал, что ничего не добьется от министра, если обвинит его в убийстве

Нандов и попробует показать ему безвыходность положения. Такими средствами успеха не достигнешь. Чтобы

Ракшас стал союзником, нужен другой путь. И Чанакья искал его.

После того как состоялся допрос Парватешвара, между Чандрагуптой и министром произошел

следующий разговор.

— Министр Ракшас, — сказал юноша, — вы слышали, что тут говорил Парватешвар. Но нам это

представляется невозможным. Вы неспособны на предательство и не могли совершить преступления. Поэтому

не думайте, что мы всему этому верим. Парватешвар ведь не скрывал, что ждет случая захватить Магадху. Нас

никто не убедит, что вы могли быть заодно с ним. И теперь именно вам следует найти бунтовщика и сочинителя

этих писем.

— Царевич, — ответил министр, — ты, конечно, можешь думать всякое, но слова твои мне нравятся. Ты

говоришь, что я не мог пойти на такую низость. Но какая польза от того, что ты так думаешь? Народ будет

считать меня виновным, потому что письма с моей печатью оказались у Парватешвара. Этот прихвостень греков

назвал меня изменником, но обвинение должно быть с меня снято. Я буду считать, что вы верите мне, если

решите открыто вести расследование.

— Министр, — вступил в разговор Бхагураян, который находился тут же, — если мы поведем открытое

расследование, то могут возникнуть всякие осложнения. Лучше всю эту загадочную историю продолжать

держать в тайне, а с Парватешвара взять выкуп и отправить его восвояси. Царевич Чандрагупта станет

махараджей, и мы будем править Магадхой. Ты останешься министром, а я — главным военачальником.

— Подлец! — вскричал Ракшас. — Думаешь, я не понял твоей грязной игры? Как бы не так! Но понял-то

слишком поздно. Не то бы… Да что толку говорить об этом теперь?

Гла в а XXXIV

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Бхагураян некоторое время сидел молча. Он не знал, что ответить министру, хотя понимал, что молчать

нельзя.

— Почему же? — проговорил он. — Можно и сказать. Говорите все начистоту. Договаривайте, раз

начали.

— Что мне говорить, Бхагураян, если ты повернул армию против Нандов и стараешься посадить на

престол какого-то низкорожденного нечестивца. Да, я был слеп. Я решил, что у Магадхи нет сильных врагов. И