голову, словно поршнем втягивает в себя солоноватую жидкость. Вся операция

занимает у него всего лишь несколько секунд: раз, два - и там!

– Однажды летом, - продолжал вспоминать Илие, - я похитил бурдючок и у

мош Тоадера, твоего дедушки. Он держал его в колодце возле дороги. Беш-майор

косил пшеницу в Бэбяску. Он и не видел, как я подкрался к его винцу. Распили

мы его с ребятами. Но и этого нам показалось мало. Наполнили бурдюк водой и

вернули на прежнее место. Сами же спрятались неподалеку и стали наблюдать,

что же будет... Мош Тоадер не искал похитителей. Сделав хороший глоток из

бурдючка, он в недоумении стал ощупывать его руками и глазами: не прохудился

ли? Вино явно смахивало на воду. Убедившись, что бурдюк цел и невредим,

посмотрел в сторону делянки Иосуба Вырлана и сердито прокричал: "Из

собачьего хвоста не сделаешь шелкового сита!.."

Иосуб убирал пшеницу вместе с сыном. Издалека он не разобрал, что мош

Тоадер читает ему проповедь, а потому никак на нее и не отреагировал, а то

бы непременно полез в драку.

На свои виноградные сотки Илие доставил меня на тракторе: кончился

полуденный перерыв и мы должны были вновь приступить к работе. Мы помнили

поговорку: один летний день год кормит.

При расставании Илие как-то странно и долго посмотрел на меня. Виновато

улыбнувшись, спросил, волнуясь:

– А ты, Тоадер, действительно бегал голышом по Москве?

– А ты сам-то как думаешь, Илие?

– Я?" Ну что я могу подумать?.. У нас... можно... конечно... и

голышом... Вот хоть сейчас, сбрасывай с себя все и бегай... Тебя никто тут и

не увидит... Но в Москве... Там столько народу... Не приведи бог!.. В

сумасшедший дом отправят!..

5

Наивный человек, я думал, что в селе угомонились, позабыли о сплетнях,

пущенных кем-то в мой адрес. Ан нет! Даже Илие Унгуряну, грамотный, в

общем-то вполне современный мужик, и тот верил в бабские наговоры! Может, не

вполне, но все-таки верил. Что поделаешь? На каждый роток не накинешь

платок, как говорится в народном присловье.

Я заканчивал зеленую обрезку последнего рядка, но радости от того, что

сделал полезное дело, не испытывал. В прежние годы было все иначе. Перед

началом работы я приходил в отчаяние. Принимался ли за прополку делянки или

начинал перекапывать виноградники, очищать их и привязывать к колышкам, я

всегда думал, что мне не одолеть такой кучи дел, что и во веки веков я не

дойду от одного конца делянки до другого. Постепенно, однако, втягивался в

работу, двигался дальше, дальше. Отдыхая в полдень, окидывал взором

проделанную работу. Увидав, что сделано уже очень много, я набрасывался на

нее, работу, с новою, удвоенною силой и забывал при этом обо всем на свете.

Не замечал усталости, не замечал, как бежит время. Работал бы и ночью, если

чего-то не успел днем. Душевное ликование нарастало, и когда подходил к

концу, слышал на сердце какую-то чудесную музыку, аза плечами будто бы

вырастали крылья. Тогда я на собственном опыте убеждался в глубокой мудрости

дедушкиной и маминой пословицы: "Глаза пугают, а руки радуют!" Возвращался с

работы физически разбитый, измотанный до последней степени, едва волоча

ноги, а душа пела.

Вот и теперь я закончил работу. Сунул серп в кошелку. Но прежней

радости не было. Не хотелось даже возвращаться в село. Солнце стояло еще

высоко, но уже клонилось к заходу. Зной спадал. "Беларусь" Илие Унгуряну

глухо и ровно ворчал, бегая по междурядьям виноградников. Я шел по

взрыхленной культиватором земле, мои туфли увязали в теплой и мягкой, как

перина, почве. Свернул на другую клетку, где трактор еще не проходил со

своим культиватором. Но и тут земля мягкая и рыхлая. И ни единого сорного

стебелька! Я не понимал, зачем Илие еще раз взрыхлял междурядья, когда земля

и без того мягкая, как пух лебяжий?!

Правда, мне и раньше приходилось видеть, как на совершенно чистый

виноградник помещицы из Крэвэца выходили батраки и выскабливали граблями все

ее огромное поле, утюжили и причесывали его. Но та работа имела совершенно