руки. К иным за консультациями приходили на дом. Наш же старичок

собственными ножками добирался до нас даже в вечернее время. Спешил к нам,

чтобы переложить часть своих обширных знаний в наши пустые черепки. А мы

хитрили, ловчили, обманывали его. Не за эту ли провинность мне и приснился

такой "премиленький" сон? Сновидение, от которого я долго не мог оправиться,

прийти в себя.

Прошло без малого десять лет со дня смерти профессора. Признаться, я и

забыл про него. Молодость редко задумывается о старости. И как наказание за

эту забывчивость и явился ко мне во сне уважаемый профессор. Мне, очевидно,

нужно все-таки кому-то рассказать про этот сон. Говорят, ежели расскажешь

кому-нибудь о жутком сновидении, то избавишь себя наполовину от возможных

неприятностей наяву. Боялся я не за себя, а за дедушку: как бы с ним чего не

случилось.

– Ты видел своего профессора в дедушкиной избушке?
– спросила мама.

– Да. Он кипятил вино в закопченной кастрюле дедушки.

– А когда ты видел этот сон: до полуночи или после полуночи?

– Я спал. Как же я мог установить время?

– Ты, сынок, не беспокойся. Сон твой не плохой. Вши - это деньги!..

– Ха-ха-ха!
– захохотал Никэ.
– Дедушка обрастет деньгами, как лягушка

шерстью. Да он даже пенсию свою не хочет получать!

– Что ты ржешь как жеребец!
– обиделась мама. - Никто никогда не

знает, откуда может привалить человеку счастье!

Между тем приближались Октябрьские праздники. Повсюду были вывешены

красные флаги, лозунги, плакаты, транспаранты. Никэ готовился к крестинам

своего наследника. Мы горячо спорили, подыскивая имя сыну, а нашему

правнуку, внуку и племяннику. Дело это оказалось далеко не легким. Ребенок

один, а красивых имен много. На каком остановиться? Ведь человек будет

носить его всю свою жизнь, а она может оказаться долгой. Мама почему-то

настаивала, чтобы мальчику дали имя в честь деда со стороны матери.

– А как звали бабушкиного отца?
– спрашивал Никэ.

– Мироном. Очень хорошее имя, сынок!
– отвечала мама.

– Как, как? Мирон, говоришь?.. Да ты что, мама?! Кота нашего так

зовут. А ты хочешь, чтобы я сыну дал это имя?! Ни за что!

– Тогда давай назовем его Георгэ. Как твоего дедушку со стороны отца.

– Георгэ - это еще куда ни шло. Но Мирон - ни в коем случае!

Споры шли до тех пор, пока не вернулся из райцентра отец. Сам он не

предлагал никаких имен, но решительно потребовал:

– Называйте как угодно, но только поскорее. Надо вскипятить побольше

воды. Ведь я пришел не один, а вместе с Илие Унгуряну. Он поможет мне

заколоть кабанчика. А вы тут с самого утра толчете воду в ступе. До сих пор

не можете выбрать ребенку имя, как будто породили какого-нибудь принца!..

Илие Унгуряну заявился с австрийским штыком за голенищем сапога. Прежде

отец никого не звал себе в помощь: сам резал и сам же разделывал кабана.

Шкуру осмаливал с помощью подожженной соломы, чтобы" она была

светло-золотистой и мягкой. Стряхнув золу, окачивал шкуру кипятком,

хорошенько соскабливал обгоревшую щетину, сбривал ее начисто. Сало вместе со

шкуркой отделял от мяса и засаливал, оставшуюся часть туши подвешивал в

амбаре или в подвале. Управлялся, повторяю, со всем этим нелегким делом сам.

Но после одного случая, когда громадный кабан целый час носился по двору с

воткнутым под лопатку ножом, глава нашего семейства не решался уже один на

один выходить на схватку с обреченным на смерть животным и кого-нибудь

обязательно приглашал на помощь. Теперь вот привел Илие Унгуряну, который,

войдя в дом, весело попросил:

– А ну-ка, мош Костя, принеси кувшинчик вина, а кабан пускай поживет

еще с полчасика... Я-то, чудак, думал, что бригадир сам догадается и

припасет винца!

– Принесу хоть два кувшинчика, только боюсь, как бы после этого ты,

Илие, не всадил нож в кабанью спину!

– Не бойся, мош Костя. Попаду куда нужно. У меня не пикнет!
– заверил

Илие.