– Моя Мариуца не красится. Она немножко смугловата. А в детстве,

наверное, была такой же, как вот они.

– Гм... И у тебя одни девчата... Правда, ты еще молод, беш-майор.

Может, будут у вас еще и мальчишки... А вот теперь я знаю, почему ты всю

свою избу облепил зеркалами. Это для того, чтобы вот им, - дедушка указал на

девчонок, - было на что пялить глаза и причесывать лен на головках... Но ты

ослепил нас всех. Я не могу пройти мимо твоего дома, того и гляди врежусь в

стену, коровья башка!

Были бы у Илие мальчишки, рассуждал старик, он не тратился бы на эти

глупые зеркала, в них бы не было нужды.

– Я буду копать и копать, пока не доберусь до мальчиков, мош Тоадер!

– Копай, копай, пока есть чем копать, - замечает старик.

Слышится пронзительный визг кабана, который никак не хочет покидать

свинарник. Отец и Никэ тянут его за уши, за ноги, но свинячий сын отчаянно

сопротивляется. Чует, знать, недоброе. Да и как не чуять, ежели Илие

Унгуряну уже вытаскивает из-за голенища австрийский штык.

– Принесите корыто!
– требует он.

Мама подбегает с деревянным (из ореха) корытом. Кабанчика уже выволокли

из хлевушка и повалили на землю. Год всего прожил он на свете, а мы

вчетвером едва удерживаем его. Илие одним коротким движением бьет его под

лопатку и направляет освобожденную кровь в корыто. Мама, которая сама режет

кур и гусей, теперь отворачивает голову в сторону, чтобы не видеть последних

конвульсий умирающего кабанчика.

– Уходи отсюда!
– кричит на нее отец.
– Тебе жалко его, потому он

никак не может умереть. Не мучай животное, уходи!

Он говорит так потому, что ему и самому жалко кабана. Как никак живое

существо. Целый год за ним ухаживали, кормили, поили, тревожились, когда

кабанчик болел. Радовались хорошей породе, тому, как быстро прибавлял он в

весе. Но подошла осень. Наступали праздники. Никэ готовился к крестинам. Это

все и приблизило роковой час для кабанчика. Вот он лежит на соломе, а корыто

полно его кровью. Поворачивают тушу спиною вверх, обкладывают всю соломой и

поджигают ее. Потрескивая, горит щетина. А было время, когда палить свиную

шкуру не разрешалось. Ее надобно было снять и сдать государству: разоренная

войной страна оказалась почти нагой и босой. Свиная кожа шла на обувь. А

когда-то самые длинные и жесткие щетининки отбирались для щеток и для

дратвы. Теперь же магазины ломились от разной обувки. И щеток там сколько

угодно. Свиней палят повсюду и открыто. Отец держит пылающий жгут с одной

стороны, Илие - с другой.

По обе стороны свиной туши стоим и мы с Никэ и делаем то же самое.

Пахнет горящей соломой. Подванивает щетиной, приятно пахнет подрумяненной

свиной шкуркой.

Работая, Илие Унгуряну развивает перед дедушкой разные теории. Он

говорит, что смог бы осмолить шкуру кабана и с помощью паяльной лампы. Но

тогда она стала бы жесткой, как сапожная кожа. И шкурка, и сало получаются

сочными и ароматными, когда тушку опаливают соломой. Шкурка делается чистая,

румяная и приятно хрустит на зубах. А от паяльной лампы и сало делается

тверже, не говоря уже о шкурке.

Отец замачивает в кипятке жгуты соломы, обтирает ею тушу и затем бреет

ее, выскабливает. Илие вырезает небольшие дольки и от шкуры, и от ушных

хрящей - с аппетитом ест.

– Ты, Илие, жрешь прямо с волосом, как волк! - смеется дедушка. Он

крутится возле нас с неизменным кувшинчиком вина. Наливает в кружку и

подносит ее то одному, то другому, боясь только перепутать очередность.

– Эй вы, лупоглазые, идите-ка сюда! - окликает он дочерей Илие

Унгуряну, которые стоят за калиткой, прижавшись к верее. А в школе

надрывается звонок. Блондиночки слышат его, но не торопятся возвращаться в

школу. Заметив их, Илие отхватывает обработанный хвостик, кончики свиных

ушей и кидает к калитке, как собачонкам. Дедушке хочется быть более

вежливым. Он подзывает девочек, чтобы угостить их глотком вина. Но