все-таки увещевал Наталицу, чтобы она оставалась до конца верной своему

слову относительно Феодорике. Но девушка не слушала, твердила как безумная

одно и то же:

– Да я же люблю только тебя одного!..

– Ну... пожалуйста... люби!.. Я не могу запретить ..

– Но я же дала слово Феодорике?!

Опять двадцать пять, как сказали бы в народе... Что бы ни делал, куда б

ни пошел, непременно попаду в какую-нибудь историю. Твердит, глупая, что

любит меня, но и не может нарушить данного Феодорике слова. Да и легко ли

его нарушить! Ведь она поклялась парню, когда, провожая на фронт, повязывала

его полотенцем, поклялась быть верной ему до гробовой доски. Война

кончилась, а Феодорике все не возвращался. Мотался, бедняга, по госпиталям

после тяжелейшего ранения. А Наталица ждала и ждала. Ждала, а любила,

оказывается, другого. Но что ему-то делать, этому другому, которым был я?

Получается по лукавой пословице: "Эй, Тоадер, ты любишь девушек?" -

"Люблю".
– "А они тебя?" - "И я их!" Я мог, конечно, говорить Наталице

ласковые слова, даже прижимать ее трясущееся от рыданий плечо к своему

плечу, но был к ней совершеннейшим образом равнодушен. И об этом ее

неожиданном признании на тетушкином подворье вспомнил много лет спустя. А в

ту пору любил другую девушку. И как бы просторно ни было человеческое

сердце, оно не может поместить в себе сразу две любви...

Теперь Наталица стала моей соседкой. Вышла-таки замуж за "мизинчика"

мош Саши Кинезу. В эти тоскливые для меня дни я часто видел ее. То она

приходила к дедушкиному колодцу за водой, то бегала перед нашим домом за

теленком, "отбивая" его от коровы, чтоб не выдаивал ее, то развешивала белье

на своем дворе и украдкой поглядывала на меня через перегородку, то судачила

возле калитки с другими женщинами. Она сделалась еще красивее, чем до

замужества. Встречаясь, я сухо здоровался, иной раз и разговаривал с нею,

понимал, что так и должно было быть. И все-таки чувствовал, что на сердце

ложится томительная боль, вызванная воспоминанием о давней встрече с

прелестным этим существом на тетушкином огороде. Я хотел бы забыть, но

такое, видно, не забывается...

Не по совету ли старшей сестры зачастила к нам Сабина? Впрочем, она и

прежде заглядывала к нам, но больше для того, чтобы получить совет от мамы,

как наносить узоры на вышивках, - приходила так, как приходят к родным

тетушкам. А вот с цветами заявилась впервые, что и взбесило меня. Что это -

наивность или выверенный загодя ход? За этой Сабиной с букетиком я видел

Нину Андреевну, учительницу. Слышал отчетливо ее слова: "Вы сомнете цветы!"

Сабина беззаботно болтала с дедушкой и одновременно орудовала острым

ножом, измельчая лекарственные травы. Дедушка вынес ей связки сухой

ветреницы, травы татина, пожарницы. Девушка дробила их и тонким пальчиком

засовывала в узкие горлышки бутылок с самогоном из винных дрожжей. Дедушка

наблюдал за ее работой, как главный фармацевт на фабрике лекарств. Строго

следил за тем, как бы Сабина не напичкала в бутылки своих васильков и мяты.

А она, видя его настороженность, еще и поддразнивала:

– Мош Тоадер!.. Вы не будете против, если я добавлю в ваши бутылки

немножечко своих цветов?.. Ну, чуток мяты, чуток акациевых лепестков,

липовых... Они тоже лечебные! Не возражаете? Могу и ромашки... Ну, как вы на

это?..

– Водку с мятой лакали только купцы, коровья твоя образина!.. Дули ее

из глупой гордости!.. Отхлебывали наперсток зеленой гадости, закусывали ее

бубликом.- Засовывали пальцы в карманчики жилеток и орали, как будто

побывали на свадьбе! А я тебе не городской бубличек с бумажными кишками!.. Я

готовлю свой напиток как самое лучшее лекарство... Так что ты гляди,

бесенок, не перепутай мне травы!..

Голос Сабины делается для меня похожим на Нинин. Я поглядываю, как она

колдует вместе с дедушкой над его травами и бутылками, как смеется,

предлагая подбросить в них и своих цветов. Испрашивала разрешения кинуть их

в святую водицу - тогда, мол, она уж ни за что не испортится.