сердился, а выходил к ней, чтобы обмолвиться ничего не значащими словами.

Болтали потихоньку, пока она наполняла свои ведра. Иной раз она загадочно

улыбалась мне, будто между нами существовала какая-то тайна. А никакой тайны

не было! Глупые и неловкие, мы ничего не сделали, чтобы она была, тайна!..

Нет, глупым был лишь я один, потому что не мог понять скрытого смысла ее

загадочной улыбки. А она?.. Что ж, не всякая даже самая смелая девушка

отважится сделать первый шаг. Он остается за мужчиной, за парнем. А я был и,

кажется, остался непонятливым дурнем, за то теперь и расплачиваюсь

одиночеством...

Пришла как-то к нам мамина племянница, дочка тетки Анисьи, моя, значит,

двоюродная сестра. Отозвала меня в сторонку, шепчет: "Заходи к нам. Скажу

тебе что-то". И я пошел. С той поры, как погиб Андрей, я часто приходил к

тетушке Анисье, чтобы помочь ей в делах, требующих мужских рук: подправить

ли крышу свежими снопами камыша, скосить ли пшеницу, которую мне же

приходилось сторожить по ночам, поскольку тетушкино поле находилось в

отдалении: мужики из соседнего села, зная, что эта полоска принадлежит

вдове, потихоньку потаскивали у нее из крестцов снопики пшеницы и ржи.

Случалось, помогал маминой сестре и сеять озимую пшеницу. Взрослые дочери

тетушки умели пахать и боронить, но сев мать им не доверяла, считая, что

мужик сделает это лучше.

Так что я не удивился, когда двоюродная сестра Фенуца позвала меня к

себе. Только не нравились мне ее лисьи повадки, да и внешность была далекой

от того, чтобы полюбоваться ею. Был у этой тетки нос длиною в дышло, и

все-таки его обладательница выпендривалась, словно какая-нибудь фрейлина с

царского двора. Приглашая меня, она делала это с какими-то дьявольскими

ужимками, но я не придал им решительно никакого значения. Словом, пришел к

ним домой и удивился тому, что двор был пуст, на всех дверях избы и сараев

висели замки, а за стеклом окон виднелось множество горшков и бутылок. Тетя

Анисья ужасно боялась воров, и, когда уходила из дому, она не только

запирала все двери, но и ставила на подоконники массу горшков, кувшинов,

фляг с молоком и без молока - выставляла как бы напоказ всю домашнюю посуду

и утварь. Расчет у тетушки был простой: полезет воришка через окно в избу,

наделает такого шуму, что сразу же либо убежит с испугу, либо его прихватят

на месте преступления. Дедушка поругивал дочь за такие оборонительные

сооружения, но ему скоро надоело это занятие, и он махнул рукой: пускай

делает, как ей заблагорассудится!

Все это так. Но зачем же покликала меня на свое подворье двоюродная

сестрица? Остановившись посреди двора, я даже выругался с досады. Не успел и

подумать обо всем как следует, как увидел бегущую от калитки старшую сестру

Сабины. Она плакала, а в руке все-таки держала букетик цветов, завернутый в

нарядный платочек. Звали ее Наталицей, это была одна из дочерей несчастного

Кибиря.

– Что случилось, Наталица? Отчего ты плачешь?

– Я люблю тебя, Тоадер!..

– ?!

– Солнышко ты мое!

– Ну и люби на здоровье.

– Ой, что же мне делать?.. Я ведь обещалась ждать Феодорике, сына мош

Саши Кинезу... Ждать, пока не вернется с войны!.. А сейчас он в госпитале...

– Обещалась, так и жди!.. Почему же не ждешь?..

– Ох, боже!.. Что мне делать?!

Мимо двора проходили люди, а она ревела и ревела. Мучает в руках

букетик и плачет. Попробовал утешить ее ласковыми словами, похвалил за

верность, которую она хранит одному из сыновей мош Саши. Чтобы избавиться от

прилипчивых глаз прохожих, вывел Наталицу в огород тетеньки Анисьи с его

бесчисленными запущенными кустами крыжовника, смородины и малины. Заглянув

сюда, любой сейчас же узнал бы, что огородишко этот принадлежит вдове.

Искренность и порывистость, с которыми призналась девушка в любви, не

могла не взволновать и меня. И я говорил ей какие-то нежные, мало, впрочем,

связанные между собой слова, а в душе проклинал двоюродную сестру, которая

подстроила мне это свидание со своей подружкой. Говоря всякие нежности, я