– Святая вода не портится, коровья образина! На то она и святая. Ты,

сорока, знать, забыла, что эта вода из моего колодца?!

– Любая вода портится, мош Тоадер.
– Любая портится, а моя нет.

– Вода, мош Тоадер, есть вода. Она всегда тухнет, когда ее долго

держишь в закрытой посуде. А попы не дураки. Они святят воду в серебряном

кубке, и, прикоснувшись к серебру, вода не протухает.

– Попы святят воду в моем чану у моего колодца, паршивка! В самые

лютые крещенские морозы люди палят из ружей, а поп опускает большой

серебряный крест в воду...

– Aral Все-таки серебряный!
– торжествовала Сабина.

– А ты не перебивай старика, соплячка!.. Это вы в своих школах святите

воду в серебре, а потом кидаете карандаши в мой колодец... И какой мерзавец

придумал такие - не гниют даже в воде!

Сабина хихикает. А в моих ушах колокольчиком звенит далекий голосок:

"Вам не нравятся цветы? Вы сомнете цветы!" Нина приносила их в кулечке из

тетрадочных листиков в клетку. На дворе была зима, падал снег. Я обнимал

девушку, а она могла защититься лишь этими цветами: "Вы сомнете цветы!" Я

отпускал ее. Она освобождала букет от тетрадочной бумаги и стояла сиротливо

и беспомощно, как ребенок. Стояла нежная и хрупкая, как и эти ее цветы.

Времена были тяжелые Даже самой простенькой еды не хватало. И без того

худенькая, Нина сделалась еще тоньше, стояла передо мною, как былинка

полевая. Она, конечно, не была дистрофиком. Учителям полагались кое-какие

продукты. По карточкам они могли получить немного муки, жира, несколько

кусочков сахара, пакетик чая, похожего больше на махорку или дедушкину

измельченную ветреницу.

Иногда я боялся, что могу задушить ее своими лапищами - такой

беззащитно тонкой и податливой была ее фигурка. Мне бы надо было самому

приносить и дарить ей цветы. Но я не мог и думать о таких вещах: весь был

поглощен борьбою с голодом, ночами просиживал в сельсовете, куда она и

заглядывала ко мне А забот было, что называется, невпроворот: составление

списков для распределения хлеба, организация подвод для поездки на

железнодорожную станцию за зерном, мукой, выделенными государством нашему

району, а районам - нашему селу. В те же дни мы завозили и семенной фонд,

чтобы не захватила нас весна врасплох, с пустыми мешками и сусеками, а земля

не осталась необсемененной. Среди грохота сапожищ бывших фронтовиков, среди

неискоренимых запахов пропотевших тулупов, среди удушающего табачного Дыма

вдруг появлялась она со своим белым кулечком цветов, и все тотчас же

озарялось - так, во всяком случае, казалось мне

Нина очень любила цветы, выращивала их даже зимой в комнатушке,

снимаемой у бабки Сафты. Цветами были заполнены все горшочки, жестяные и

стеклянные банки из-под консервов, пришедшие в негодность чугуны и

кастрюли - все, где мог бы приютиться и жить цветок... не для меня ли она

растила их, Нина, Нина Андреевна?! Но я был либо слеп, либо загружен работой

так, что ничего не видел перед собой, кроме бесконечных списков. Одни только

эти списки да питательные пункты, дрова для больницы и школы, госпитализация

дистрофиков с опухшими от голода ногами и лицами поглощали все мое время,

ими лишь я и был занят от зари до зари. Нужно было еще разместить по

квартирам прибывающих из городов врачей, медсестер. Сквозь эту сутолоку

иногда пробивался ко мне ее тревожный голосок: "Ну... а теперь.. что будем

делать теперь?.."

Или я был неисправимо бестолков, или раздавлен заботами, но я не

понимал, что значили эти ее слова.

Как-то вечером она вновь, потерянно обронила:

– Как же будет дальше?..

Лишь после того как мы справились со всеми нашими бедами, словно бы

проснувшись, понял я, что тревожные ее вопросы были обращены ко мне и ни к

кому больше и расшифровывались легко и просто: "Поженимся или нет?" Понял, к

сожалению, с роковым для себя опозданием: Нина уложила в потрепанный чемодан

немудреную справу и уехала на повозке в город. Уехала в институт. Цветы