Холмин привстал. Подошёл к блину с нарисованным солнцем, у которого «вилась» странная стрекоза. На яркой поверхности было нацарапано гвоздём: «Здесь был Мотыль».

– Сволочи, – прохрипел Холмин. – Мелкие идиоты.

– А в чём их вина? – спросил старичок, поднимаясь и беря в пальцы кисть. – Ребёнок, есть существо несмышлёное, которое только учится ходить, читай, совершать поступки. В его грехах повинны взрослые. Родители, что так и не научились нести со знаниями свет.

– В полицию бы таких сдать, – искренне сказал Холмин.

– У вас ведь тоже сын? – спросил старичок, макая кисть в краску.

– Да, – Холмин замялся. – Два сына.

Старичок замешкался, чуть было не уронил с кисти каплю.

– Два?.. – как-то странно спросил он.

Холмин кивнул.

– Один при смерти – в больнице. Олег.

– Олег... – Старичок всё же совладал с собой и обернулся к поцарапанному солнцу. – Тогда вы должны знать правду о топи. Раз у вас есть... сыновья, и вы решили тут поселиться навсегда.

– Я не говорил, что навсегда.

Старичок сделал первый мазок.

Мотыль превратился в ...пыль...

– А что не так с болотом? – спросил Холмин, обходя старичка справа, чтобы видеть его лицо.

– С топью. Болота тут нет. Только топь. И временами, она забирает самое дорогое. Особенно, если не ценишь его по достоинству.

– О чём это вы?

– Огни. Путники страшатся их, бегут незнамо куда, попадают в трясину и больше не возвращаются. А всё дело в страхе. В отсутствии веры.

– Огни?

Старичок кивнул.

– Если увидите их, не приближайтесь. И сыну не позволяйте играть на болоте – знаете, местных мальчишек, как магнитом притягивает топь. Хотя в этом нет ничего странного – дети, они на то и дети. Стремятся быть друг с другом, обособленно от взрослых.

– О чём вы, вообще, говорите? Я ничего не понимаю.

– Просто держитесь подальше от топи, и всё будет хорошо. А ещё сходите в церковь, поставьте свечку и помолитесь за сына – вам это нужно.

– Не думаю.

Старичок замер. Сказал, не оборачиваясь:

– Вы уверены, что в данный момент вашему сыну ничто не угрожает?

Холмин хотел спросить, какого сына старичок имеет в виду, но лишь попятился.

– А вы сами местный? – зачем-то спросил он.

Старичок махнул свободной рукой в сторону высоких деревьев за парком.

– Я думал, что мы на самом краю... – задумчиво проговорил Холмин.

– Вы – нет. Пока нет. Но очень близки. Особенно, если не послушаетесь моего совета.

Холмин отшатнулся.

– Сумасшедший, – пронеслось в голове и тут же утвердилось в качестве факта: – А я стою, уши развесил.

Старичок, то ли не услышал этих слов, то ли попросту не обратил на них внимания; склонился над исцарапанным «солнцем» и принялся старательно замазывать следы малолетних мародёров.

Холмин, спотыкаясь, вернулся к машине. Достал пакеты с продуктами, сунул в них планшет, перехватил всё в левую руку. Пальцами правой ухватился за непочатую бутылку пива. Ногой захлопнул дверцу и, не оборачиваясь, направился к крыльцу. В голове вертелось одно и то же:

«Вы – нет. Пока нет. Но очень близки. Особенно, если не послушаетесь моего совета».

– Поставить свечку? – Холмин резко выдохнул. – Этот урод только что посоветовал мне поставить свечку за упокой сына! Чёртов псих! Ведь Олег жив, и сегодня я в этом только лишний раз убедился! Не было никакой мистики или чертовщины – просто сын пошёл на поправку. А врачи перестраховываются – потому и не говорят ничего дельного. Боятся сглазить или показать свою некомпетентность...

Приветливо скрипнули под ногами ступеньки.

Приоткрылась пнутая ногой дверь.

Жар поотстал, со всех сторон навалилась ветхость.

– Димка! – крикнул Холмин, ставя пакеты к стене. – Ты где?

Ответом явилась тишина.

Холмин выдохнул. Собирался было обойти дом, как в кармане ожил мобильник. Надпись на дисплее переворошила содержимое желудка:

«Галя».

Холмин нажал клавишу приёма, медленно поднёс мобильник к уху, готовя себя к худшему.

– Да...

– Серёжа?.. – Голос жены был каким-то приглушенным, такое ощущение, простуженным. Словно Галина наглоталась кусков льда или битого стекла...