— Понимаешь, намаялась она, — говорил он, по обыкновению глядя в окно, но не задумчиво, как всегда, а тревожно, так что Маше во время того разговора то и дело хотелось самой выглянуть — что ж там происходит такое?

Но за окном всё было спокойно. Тревожно было у деда на душе, ведь он сдавал один из самых важных экзаменов в своей долгой жизни: сумел ли вырастить из внучки человека? Несмотря на то что видел её только в каникулы, вопреки всем “подружкам”, невзирая на современную “мораль”, гласящую: “если ты такой умный, то почему не богатый?”

Сумел?.. Он словно хотел разглядеть ответ в ветках старой рябины, в зарослях сирени.

— Двое мальчишек у неё от разных мужей, и ни один отцом для них не стал. Приткнуться ей некуда. У тебя-то квартира есть… А она мыкается… Сейчас со вторым мужем, пьёт он, понимаешь… Уйти она хочет, да некуда. В родительской квартире брат с семьёй живёт. Она хоть права и имеет, но жизни ей там не дадут — уже пробовала. Маришка нескандальная, тихая, и ребята у неё хорошие. Им бы пожить в покое…

— Да ты что, дед? — “отмерла” Маша. — Чего ты, словно оправдываешься… Конечно, пусть живут. И завещание — я всё понимаю, чего ты?

Он выдохнул облегчённо, и Маше даже показалось, что глаза у него заблестели подозрительным влажным блеском, но дед снова перевёл взгляд на окно. Выражение лица у него было умиротворённым, и казалось, что теперь он делится с рябиной и сиренью своей радостью, как до того делился тревогой.

Маришка вскоре переехала к деду и оказалась именно такой, как он и говорил — тихой и работящей. Да, дед умел разбираться в людях, и Маша нарадоваться не могла, видя какой заботой и вниманием он окружён и сколько радости дарит ему общение с мальчишками.

Сама Маша могла только навещать его в выходные. Она привозила продукты, убиралась, но этого было мало, а переехать к ней, в город, дед отказался категорически. С появлением Маришки Маша по-прежнему возила продукты и лекарства для деда, но ни уборки, ни готовки больше не требовалось. Её встречали как дорогого гостя, тащили за уже накрытый стол. И когда деда не стало, Маша какое-то время продолжала приезжать, привозила игрушки, фрукты, книжки, конфеты, покупала и кое-что из одежды для мальчишек.

Маришка давно нашла работу, благо дом стоял не в глухой деревне — рядом посёлок городского типа, но, конечно, жили они более чем скромно. Маша навещала их сначала раз в две недели, потом — реже… и ещё реже. А последние полгода, когда к ней переехал Антон, перестала ездить вовсе.

А ведь они ждали её… и не только из-за подарков и гостинцев… И “тёте Маше”, как её называли, хотя степень их родства была настолько отдалённой, что не поддавалась никакому определению, было хорошо с ними.

Там, а не с унылым, вечно всем недовольным Антоном, она чувствовала себя живой, нужной. Счастливой? Да, наверное. Отказывая себе в обновках и корпя над подработками, она по дороге домой забегала то в книжный, то в торговый центр — в отделы игрушек и детской одежды. Вздыхала и хмурилась над ценниками, своей дотошностью доводила продавцов до белого каления, несла домой придирчиво выбранный подарок, представляя, как ему будут рады, — и была счастлива, хоть и не осознавала этого.

Совершенно ясно вспомнилось окончание того разговора с дедом, когда он впервые произнёс слово “завещание”.

— Дедуль, ты завещай, кому хочешь! И пусть Маришка приезжает, пусть живёт. Только и ты живи! Пожалуйста… Не бросай меня… — она села рядом, обхватила его руками, крепко, словно желая удержать, уткнулась в плечо, пряча мокрые глаза.

Ещё и сорока дней не прошло, как похоронили маму, и дед, крепкий, жилистый, казавшийся вечным, заметно ослабел. Ни на что не жаловался, но дышал тяжело и часто глотал то одно, то другое лекарство.

“От сердца, — усмехался дед. — Всё у нас так — от сердца, от головы… А для сердца лекарств не бывает. Для сердца — другой человек нужен… или вот хоть зверь, — дед кивал на кота Тишку, преданного ему, не хуже собаки, — или дело любимое. Это, я понимаю, для сердца…”

А тогда, в ответ на Машины слова, дед погладил её по голове, по напряжённым плечам, сказал тихо:

— Не брошу. — Помолчал и прибавил, словно уже и не к ней обращаясь:

— Рядом буду. Всегда.

========== Глава 8. Сны ==========

Спала Маша беспокойно. Просыпалась после очередного кошмара с бешено колотящимся сердцем; лежала без сна, стараясь успокоиться и ни о чём не думать; наконец засыпала и снова проваливалась в вязкий кошмар, как в трясину.

Из всей этой череды ужасов ярко запомнился только один. Странно… в общем-то ничего кошмарного в нём с Машей и не произошло, и даже не особенно угрожало произойти. Ощущение жути было скорее подспудным, как бы не вполне проявленным, но после пробуждения оно не отпускало, как обычно, а только усиливалось.