Не кричи. Ты не должна, Би.

– Мы ведь никому об этом не расскажем?

Я широко раскрываю глаза, чтобы оказаться посреди незнакомой комнаты с низким шатким потолком, который вот-вот рухнем мне на голову. Но он остается на месте, и кроме холода, расходящегося по телу, я не чувствую ровным счетом ничего.

Привкусом соли и горечи на губах остается ночное сновидение. Оно так знакомо мне, будто только что я просматривала кадры своей жизни. Я чувствовала свое тело и в тоже время боялась признаться, что это я. Ощущала вибрацию музыки, слышала ее отголоски, но продолжала смотреть на все происходящее со стороны. Но как бы то ни было – была ли я соучастницей или наблюдателем происходящего – от воспоминаний меня выворачивает наизнанку. Тошно. Гадко. Горько.

Трудно сказать, где я. Маленькая комнатка с деревянной обшивкой, крохотное окошко, в которое прорезался солнечный свет, широкий стол, ввинченный в пол массивными болтами. Больше напоминает каюту. Я медленно привстаю с кровати и первым же делом покидаю свой ночной приют. Мне нужно узнать, где я. Последнее, что я помню… Последнее? Чарли. Я помню Чарли. Мой брат. Мне тринадцать. Мы были в магазине, выбирали друг другу подарки на Рождество. Но, похоже, я проспала слишком долго, раз мы оказались на корабле, который направляется…

Мы ведь никуда и ни собирались. Ни круиза, ни обычного катания на лодке. Голова должна идти кругом от глупых вопросов. От того, что я нахожусь в открытом море. От того, что я не знаю, как попала сюда. От того, что не чувствую опасности. Внутри складывается впечатление, будто все в порядке. Будто я знаю, почему Чак… Чак? Еще минуту назад столь значимое имя теряет свой вкус и цвет. Мой брат. Но брат ли? Лицо мальчугана утрачивает свои контуры, и все, что я знаю: мне нужно идти к корме корабля. И я иду.

Рядом со мной проплывают силуэты фурнитуры, привинченной к полу, мачт, упрямо возвышающихся в небо, вздымающегося паруса, но все, на чем сфокусировано мое зрение – корма корабля. Там, где виднеется страшная морда неизвестного мне зверя, но теперь даже она не пугала меня.

Ясность мысли теряет свою яркость. Все становится запутанным, неопределенным, лживым. Не помню, как меня зовут. Да и имеет ли это значение? Что вообще важно? Жизнь? Но теперь, наконец, я ощущаю беспокойство, ведь я не могу ответить: живу ли я вообще?

Умереть.

Я с ужасом падаю на колени. Закрываю уши руками, но страшный возглас повторяется снова.

Умереть.

Меня парализует, трясет, будто в конвульсиях. Сердце мечется в груди, пытаясь отыскать путь на волю. По щеке пробежалось что-то щекочущее, влажное. Несколько капель соскочило с подбородка, разбиваясь о деревянный пол.

Умереть.

Мне не больно. Это настоящая агония, охватившая тело. Я распласталась не на полу корабля, а на битых стеклах, забирающихся под кожу и выпускающих наружу алую жидкость.

Ответь на вопрос, Беатрис.

На этот раз не голос приносит боль, а моё неосторожное движение. Туловище выгибается дугой, руки впиваются в покров пола, глаза широко уставляются в серо-белое небо.

Кто ты на самом деле?

И неожиданно меня окутывает волна холода. Она стекает по лицу, к шее и груди. Спасительная волна освобождения. Тело обретает покой, пусть даже ценой замерзания. Я с ужасом распахиваю глаза, надеясь больше никогда не увидеть безразлично серое небо над головой. И все обретает смысл.

Надо мной склоняется Нико. В руках у него полупустой ковш. Еще одна порция воды растекается по уже влажным волосам. Я и вскрикнуть не могу – настолько холодной была вода. Только хватаю ртом воздух, в надежде не захлебнуться. Когда я, наконец, могу открыть глаза, замечаю на его лице маску жалости и отвращения. Как и всегда.

– Через десять минут жду тебя на палубе. Советую не опаздывать, иначе пришлю за тобой.

Вспоминая вчерашний рассказ Перси, ждать от сына бога Смерти в посланники единорога не придется. Собираясь с духом и стараясь унять дрожь губ, я, наконец, выдаю:

– Куда?

Но мрачный Нико уже разворачивается на пятках, чтобы уйти прочь. Через плечо он пренебрежительно бросает:

– Девять минут. Твоя первая тренировка может стать последней.

И он выходит.

Что я почувствовала? Вряд ли смогу описать. Я даже не ощутила злобы или ненависти к этому парню, как было раньше. Мне было все равно. Пробуждение, подаренное сыном Аида, вызволило меня из оков жуткого, пробирающего сна, который больше напоминал реальность. Отчасти, я была благодарна ему. Лишь отчасти. Не настолько сильно, чтобы говорить об этом вслух.