– А если с вами что-нибудь случится? – выкрикиваю я, не в силах больше сдерживать эмоции.

Нико замирает у лестницы. Он не смотрит на меня, глядя на железный люк у себя над головой. Он в паре сантиметров от своей гибели или, возможно, спасения своих друзей, но все же медлит. Сын Аида оборачивается ко мне и странно прищуривается, как будто в лицо ему ударяет солнце.

– Тогда встретимся с тобой в Аду, – ухмыляется он.

– Нико! – я бросаюсь вперед, но моя скорость слишком медленна.

Парень щелкает замком металлического люка прямо перед моим лицом. Мои руки впиваются в поверхность железного изваяния, но тщетно – даже если я открою замок, мне не поднять этой тяжести.

Все очень и очень плохо, Би. Все очень плохо, но ты должна верить в лучшее. Успокойся, попытайся вспомнить, чему тебя учил Нико. Это, конечно, вряд ли поможет, но хотя бы умрешь не в припадках истерии. Пытаюсь быть собранной, как и прежде. Но лихорадочные мысли борются с трезвым рассудком. Паника, нарастающая с каждой минутой, растворяется в пляшущих перед глазами тенями и вспышками, вызванных дислексией. Не самое лучшее время выбрала моя болезнь, чтобы напомнить о себе. Оставайся на месте, Беатрис. Оставайся на месте.

И тогда, кажется, меня будто вырывают из контекста реальности. Я забываю о предостережении Нико. Забываю обо всем на свете, как только слышу вопль Аннабет:

– Пусти его!!!

И все меняется. Однажды я уже ощущала эти эмоции. Мне страшно, мне настолько боязно за свою жалкую жизнь, что я забываю о тех, кто согласился помочь мне отыскать Чарли. Чарли. Если они умрут, я не смогу найти ответы на свои вопросы. Да и кто поможет мне в этом? Это жестоко, расчетливо, бесчеловечно. Но отвращение к самой себе вновь становится сильнее страха.

Внутри что-то догорает – это эмоции, выжженные ужасом, который мне вселили твари на поверхности. Я боюсь снова увидеть красные, исполосованные морды адских гончих, обращенных ко мне. Но что-то подсказывает мне – я сильнее страха.

Пусть я не полукровка, но я – человек. И, наверное, я горжусь этим.

Ноги пружинятся от пола, когда я спрыгиваю с винтовой лестницы вниз. Они все еще отдаются легким покалыванием боли, но адреналин забрал прежнюю агонию, а значит, это мое преимущество. Я лихорадочно перебираю все приемы, которые демонстрировал мне Нико, и начинаю сожалеть о том, что пожалела себя. Нужно было встать и закончить тренировку на спатах, теперь же орудие ни что иное, как довесок к моей неуклюжести.

Ладно, будем руководствоваться тем, что я довольно неплохой неуклюжий щит. Я выбегаю из двигательного отсека, куда, наконец, просачивается едкий дым. Но в коридоре становится еще хуже, чем прежде – дышать не просто трудно, а просто невозможно. Я с трудом ложусь на живот, чтобы проползти меж обгоревших поленьев, обломков, горящих лоскутов ткани. В легкие забивается густой, ватный воздух. Я кашляю, с трудом различаю дорогу.

Мне придется взобраться по мачте наверх, хотя даже Нико отказался от этой бредовой идеи. И почему он не отправился по теням? Ах, да. Такой груз, как я, нужно было сохранить и доставить в безопасное место. Он бы прикончил меня за подобное своеволие. Чертыхнувшись и в который раз вогнав под кожу занозу, я приподнимаюсь на локтях. Впереди виднеется обломок. Тот самый, что едва не прикончил меня, а теперь, возможно, спасет жизнь моим друзьям.

Адреналин, пышущий в крови, вместо того, чтобы улетучиться, лишь набирает обороты. Я практически не чувствую боли. Легким покалыванием она отдается в конечностях усталостью, но не более того. И только сейчас я замечаю, что меня оглушило. Уши заложило так, будто их залепили воском.

Это даже к лучшему. Не буду слышать ни единого отвлекающего крика. Мне кажется, я убедила себя в том, что выживу и сохраню жизнь другим настолько, что для монстров в данный момент я вроде катализатора смерти. Я улыбаюсь этим мыслям и, закашлявшись, пристраиваю спату к лямкам шорт. Когда руки цепляются за мачту в первый раз, становится невыносимо больно и в тоже время до смеха просто. Подтянуться. Подобрать ноги. Подтянутся. Передвинуть руку. Сжать зубы. Забыть о боли. Молить Богов о том, чтобы адреналин не иссох в крови. Подтянуться. Подобрать ноги…

И, наконец, я выбираюсь на поверхность. Первое, что встает перед глазами – яркое, бесконечно теплое свечение солнца. Я замираю, словно у меня есть на это время, но вовремя перевожу взгляд в сторону. Это Хейзел, и она кричит мне. Жестикулирует руками так сильно, будто бы это… это может спасти мне жизнь. И я, наконец, додумываюсь обернуться.

Облако, подобное лошади, ударяет меня в грудь. Не удержавшись на ногах, я пролетаю пару добрых метров, чтобы ощутить волну дикой боли, отдавшуюся в спине. Я врезаюсь в борт корабля, наверняка, с диким воплем, сорвавшимся с моих губ. В этот момент уши привыкают к лязганью вокруг, и я, наконец, обретаю слух. Но вместе с тем стихает бушующий адреналин, уступая место боли.

Чьи-то руки помогают мне подняться, усаживая в вертикальное положение. Я открываю глаза и встречаюсь с огоньками, пляшущими в своем устрашающем танце.

– Лео… – хрипло произношу я.

– Ты что здесь делаешь? – гневно рычит он. – Тебе не выбраться живой из этой схватки, если Нико узнает, он все равно кокнет тебя.

– Я тоже рада тебя видеть. Что за лошадиное родео?

Лео отражает атаку еще одного жеребца. Он практически прозрачен, но полыхает странным, светящимся огнем. Лео с трудом удерживается на ногах, когда взбешенная лошадь ударяет его копытами в грудь. Все происходит настолько быстро, что я замечаю лишь подогнувшиеся колени Вальдеса. Он едва устоял.