— Поедешь испытывать новую машину.

Выехал на испытания и Духов.

Николай Леонидович Духов, мудрый, спокойный, сердечный, в ходе испытаний вникал в каждую мелочь. А если выпадала свободная минута, говорил о машине, как и Троянов, будто о живом существе: «Дайте, Бусыгин, ей передохнуть», «Пожалуйста, напоите ее, Бусыгин».

Как бы рассуждая вслух, Духов высказывал свои мысли о танках:

— У них свое лицо, не правда ли? На английский танк посмотришь, он и есть англичанин — медлительный, важный. А фашистский танк? Во всем фашистский: какой-то нахальный, звериный и названия хищные. А наш? Глядите, Бусыгин: наш танк красив, ловок, крепок. Прав Жозеф Яковлевич Котин: машина не должна быть похожа на бронированного слона. Скорость, экономичность, малозаметность, так?..

Конструкторы, а также (и в первую очередь!) военные ведомства придумывают самые разнообразные и жесткие испытания танка. Испытания решают: остаться ли машине в единственном экземпляре, так сказать, для истории, или идти в серию, на вооружение — в танковые войска. Все надо знать! Даже такое: а придется ли новая машина по душе танкистам. И в каждом случае разрабатывалась оригинальная методика испытаний.

В холодное зимнее утро Бусыгин привел машину в указанное ему место. Вместе с ним был радист — молодой парень, успевший побывать на фронте, полечиться в госпитале в Челябинске. Родные его остались за линией фронта, и переживал он это очень болезненно. Родион, так звали парня, был худ, молчалив и зол.

До приезда Николая Леонтьевича остались считанные минуты. Танкисты вышли из машины, побрели к зарослям ольховника. Здесь они увидели камышовый шалаш, а в нем удочки, закопченное ведрушко и ватник.

Родион взял в руки удочки, повертел ими и глубоко вздохнул.

— Чего вздыхаешь, понапрасну грудь мучишь? — спросил Бусыгин.

Родион как-то жалостливо сказал:

— Эх, порыбачить бы… Пошло оно все к чертям собачьим — и война, и танки! Взять бы удочки… И готовь закусь…

Николай взъярился:

— Ну да, пусть другие кровь проливают, а я — с удочками, на бережку, у луночки чебаков вытаскивать. Из-за таких расстегаев… Стыдно слушать.

Родион равнодушно скользнул взглядом по Бусыгину, усмехнулся.

— Пацан ты, Коля… В бой рвешься, парень. А знаешь, что такое бой?

— Знаю!

— Ох, и здоров ты брехать-то. — Потом добавил примирительно: — Ладно, шуток не понимаешь. Тоски моей не понимаешь. Боли не чувствуешь…

Бусыгин остыл. Сказал тихо:

— Почему не чувствую… У меня в Ленинграде братан погиб. Мать и сестры там. Что я — бесчувственный? И мне жизнь подбрасывает на плечики булыжники один другого тяжелее. Ничего, учимся на собственном опыте.

Родион внимательно взглянул на Бусыгина, улыбнулся, сказал многозначительно:

— А ты учись не только на собственном опыте. Наша жизнь слишком коротка. Учись на опыте и других тоже. Хороший ты хлопец — по обличью вижу, но горяч. Остынь маленько, чего ты мятешься… Само собой все отольется. Ты в мартене когда-нибудь бывал?

— Ну, бывал, на нашем, Путиловском.

— Видал, как сталь в изложницы отливают? Отстоится, остынет. Само собой.

Бусыгин зло передразнил Родиона:

— Само собой… Само собой… Никто «само собой» твоих из неволи не вызволит, фашистов не прогонит. Сам, сам, собственными руками. Не чебаков ловить, а драться надо, Родион!

Радист ответил глухо:

— Нешто я не понимаю.

Вдали показалась машина Духова. Танкисты пошли ей навстречу.

Задание Духов поставил такое: испытать ИС на проходимость, в том числе при форсировании рек. Уточнили район испытаний.

— Вот здесь, — говорит Николай Леонтьевич, показывая на карте тонкую ленточку реки Миасс, — попробуйте проскочить по льду… По всем расчетам, лед должен выдержать, но, сами знаете, всякое бывает. Было бы очень хорошо провести испытания именно по льду. Прошу вас…

Бусыгин ведет машину в указанное место. За ним — легковушка Духова и полуторка, в которой сидели бойцы, слесари, фельдшер.

У обрыва Николай останавливает танк, говорит Родиону:

— Вылезай.

— Зачем?

— Чего обоим лезть в купель.

Родион молча вылез из танка.

Машина медленно спускается к реке, въезжает на лед…

Нет, не проскочила. Провалилась.

Бусыгина вытащили из ледяной купели, отогрели у костра, укутали и — к Духову.

— Стало быть, не проскочили, — сказал Духов. — Маленько просчитались мы. Скверно. Ладно, дорогой, не сердитесь, виноваты мы перед вами, извините, прошу вас. Исправим ошибку, и проскочите, как пить дать… Температуру измерили, не простыли? Нет? Ну и отлично. Поехали домой, вам отлежаться надо. О машине не беспокойтесь, ее привезут.

Следующее испытание было более серьезным и ответственным. Прыжок с обрыва на лед и преодоление речушки.

Появился Константин Ковш. Еще более похудевший, усталость в глазах, но по-прежнему собранный и готовый к работе.

— Давай-ка отработаем прыжок на тренажере, — говорит Ковш. — В момент прыжка бросай рычаги, согни корпус, будь готовым держать голову руками. Пошел… Раз! Взять рычаги! Выводи машину!

И так — десять, двадцать, тридцать раз подряд. До изнеможения.

— Костя, больше не могу. Все, не могу.