Первым делом нас всех разлучили. Затем отобрали все личные вещи для дезинфекции и тому подобных процедур. А уж после этого перевели в отдельное крыло учебного центра, где постоянно эмулировалась земная сила тяжести. Я оказался в небольшом своего рода тамбуре-шлюзе, сразу за моей спиной закачивался переход из «приёмной», куда мы все прибыли, а впереди был только люк шлюзовой камеры — и полная неизвестность. Вот, люк откатился на своих направляющих. Я вздохнул и вошёл внутрь. Люк закрылся за мной.

– Пожалуйста, закройте глаза и не дышите до разрешения, — раздался механический голос.

Я подчинился, набрав в лёгкие побольше воздуха. Сверкнула вспышка, свет которой ударил по глазам даже сквозь плотно сжатые веки. Ноздри ожгло каким-то непонятным запахом, после чего мне разрешили дышать. Помимо непонятного запаха, висел запах озона — и передо мной открылся внутренний люк. Я вошёл в него.

В следующей комнате мне пришлось раздеться догола, выложив из карманов одежды всё, что мне могло пригодиться. Таких вещей у меня не оказалось. После этого вся моя одежда была запакована в герметичные пакеты и отправлена на обработку — стирка, глажение и всё такое. Как мне потом объяснили, после этого одежда будет снова запакована — и возвращена мне после окончания подготовки — или после возвращения с миссии.

Голый, словно новорождённый, я прошёл в следующую комнату, точнее, камеру. Это было небольшое помещение шарообразной формы. В нём стояло одно-единственное кресло.

– Садитесь, — произнёс тот же механический голос.

Я снова подчинился. Из подлокотников и низа кресла выскочили специальные зажимы, которые намертво зафиксировали меня в кресле.

– Сейчас будет идти медицинское обследование, — произнёс тот же голос. — Прошу Вас не сопротивляться, это не опасно для жизни.

Ну, я не знаю, что именно со мной делали. Только вот некоторые ощущения были не из приятных. Я бы, честно говоря, не хотел знать, что именно со мной делали, но, скажем так, догадывался. Спустя пятнадцать минут меня отпустили. В камере открылся очередной люк, и я прошёл сквозь него. Меня ждал комплект белья, комбинезон и мягкие туфли для помещений — или для космических кораблей. Я быстро оделся, после чего прошёл дальше. Следующая камера была точно не камерой — это была комната. Видеостена с набором регулировок, компьютер, кровать. Снова напомнил о себе механический голос:

– Здесь Вы будете жить во время подготовки. Комната оборудована всем необходимым, вход в освежитель находится справа от кровати. Компьютер оснащён выходом в Сеть, но, тем не менее, не рекомендуется нарушать режим тишины. Выходить из комнаты Вы сможете только на время процедур. Общение с членами Вашего экипажа возможно только через видео— и аудиосвязь, а также во время процедур.

Ну ничего себе я попал! Ну, хотя это не так уж и плохо. В конце концов, что-то подсказывало мне, что скучать в одиночестве мне в этой комнате всё равно не придётся. Так что — будем посмотреть, что это за тренировки…

Собственно, в этот день уже никаких особых тренировок не было — просто пригласили в процедурный кабинет, где врачи, облачённые в скафандры биологической защиты, взяли у меня те анализы, которые нельзя было взять при помощи того кресла. После этого дела я вернулся в свою комнату и упал на кровать, так как делать было больше нечего. Ожил экран компьютера. На меня смотрела Изабелла де Круа.

– Привет, командир! Как устроился?

– Ну, смотря с чем сравнивать. Бывало и лучше — бывало и хуже. В принципе, нормально. Но зачем такие меры? Почему нас всех так разлучили?

– Разлучили нас для чистоты всех проводимых проверок. Чтобы ничего не отвлекало от подготовки к полёту. И не беспокойся, когда полетим — я всё тебе компенсирую…

– Да я и не боюсь. Просто поинтересовался…

– Ну, до завтра. Увидимся на тренировках.

– До завтра, милый…

Потом на связь выходил Айвенго — тоже спросил, что да как, и всё такое. Мы немного поговорили, после чего я лёг спать. После такого насыщенного дня уснул я быстро и спал без сновидений. Утром — подъём по будильнику, после чего началась подготовка. Каждый день меня крутили на центрифуге, постепенно доводя перегрузки до максимальных, при которых я терял сознание. Врачи говорили, что это в порядке вещей — и они, выясняя мою выносливость, начнут постепенно её повышать при помощи тренировок и специальных препаратов и приспособлений. Ну, особой радости от этого известия я не высказал, но других вариантов всё равно не было.

Трижды в день я лежал под специальными капельницами — в меня вливали специальные растворы, которые должны были на время задания так настроить мой организм, чтобы сделать его более выносливым и невосприимчивым ко всяким условиям. Например, в случае, если нам придётся долго идти в режиме с максимальными перегрузками, придётся питаться только специальной жидкой пищей. Чтобы организм не взбунтовался против такой «диеты» и чтобы она не нанесла большого вреда — это всё мне и капали.

На центрифуге я стабильно терял сознание при девяти единицах. Вот тут-то и начали использовать разного рода приспособления. Например, меня крутили в скафандре, заполненном жидкостью. Как известно, использовать жидкость для дыхания при погружении на большие глубины, начали ещё в середине прошлого века. Этот метод в последнее время решили немного доработать — и применять для режимов высоких перегрузок. Я оказался в числе первопроходцев этого метода…

Нет, я бы не сказал, что это неприятно или неудобно. Скорее, просто непривычно — в первые два-три раза. Потом привыкаешь. Но всё равно необычно так дышать. Но можно. Говорить — сразу не получится, потому что жидкость заполняет гортань — и говорить ты не можешь уже просто физически. Ну, для общения существуют и другие способы, особенно если ты — Джедай. Так что насчёт разговоров я особо и не парился. А результаты при таком методе радовали. Теперь я более-менее сносно «держал» до двадцати «же»! Тем не менее, врачи были полны решимости довести мой предел до двадцати пяти единиц. Ну что же, мне пока что было куда стремиться…