Глеб говорит, что желание добавить совершенства туда, где Создатель в спешке ли, по незнанию из-за отсутствия опыта или умышленно допустил ошибки и недоделки, вполне заслуживает того, чтобы прекратить выдвинутое обвинение.

Я и не заметил, как поменялся с приятелем ролями, не заметил, как мой внутренний адвокат попал в капкан. Я не находил подходящих доводов ни в защиту созданного Всевышним совершенства, но потерянного при приёме-передаче, ни для опровержения оправдания того, кого Глеб с лёгкой руки записал в заботливого дядю, поборника и защитника справедливости и устранителя недостатков. И тогда с ещё большей силой я захотел освободиться от чувства собственного несовершенства, но одновременно и сомневался, чувствуя, что в логике Глеба что-то не так. Но, не сумев возразить, всеми силами отодвигал тайное, давно зревшее желание новой жизни всякий раз, как только представлялся подходящий случай. Я боялся этого желания, потому что не находил ответов, и думал, что, приблизившись вплотную к своей мечте, откажусь от неё, испугаюсь и откажусь. Но больше всего не хотел, чтобы моя жизнь превратилась в стоячее болото, куда свежая вода попадает только с проливными дождями и, не имея выхода, застаивается, снова становясь затхлой и тёмной. Я надеялся, что тот самый знакомый московский профессор медицины сможет мне помочь заново обрести себя.

А пока я мог рассчитывать только на своих слуг - на почки, печень, на другие внутренности. Разряженные в ноль надпочечники я заменял другими органами. Переключая поочередно с одного на другой, я заставлял их вырабатывать адреналин в достаточном количестве. Когда уставали почки, тут же включалась печень и генерировала нужный мне заменитель адреналина или что-то похожее на него. Как заряженная за день солнечная батарея, я излучал поистине сумасшедшее желание разобраться с любым, кто попытался бы покуситься на мою мечту. Печень испускала дух, я ставил её на подзарядку и включал остальную требуху, которая болталась у меня внутри без дела, пока печень обеспечивала жизнедеятельность обновляемого тела. Я не мог позволить себе сбоев и перерывов. Я всё время должен был находиться в эрегированном состоянии, без скидок на пьянки, похмелья, болезни и прочую хандру, пребывать в готовности в любую минуту выбросить отстреленную гильзу. Я не мог сослаться на неудачи и проигрыши - моя мечта о достижении собственного совершенства и такого же жилища не простила бы халявы.

Борис справлялся с проблемой проще: новое качество жизни и совершенство он находил в следующем браке. В перерывах между стирками, мытьём окон и выслушиванием пьяных женских истерик приятель наслаждался свободой, любовью своих жён и своей - к ним, переходя от третьей ко второй, от второй к первой, начиная круг заново, пока не появилась Нелли. Если мужской харизмы в избытке, да ещё похлеще голливудской, почему бы ею не пользоваться?

– Свидетелем будешь?
– спросил Борька, собираясь изменить свой гражданский статус в четвёртый раз.

– Кто такая?

– Вдова, квартира есть. Ей почти сорок.

Он опять нашёл старше себя.

– А у неё какой размер?
– поинтересовался я.

– Она худенькая и красивая. Надо жениться. Гадом буду, если не женюсь. Вдова. И детей нет.

– Ага, может быть, здесь тебе повезёт.

– Там видно будет.

От роли свидетеля я отказался:

– Извини. В этом качестве уже был: в армии, на очной ставке и, между прочим, тоже с вдовой.

– Во как! Ладно, потом расскажешь.

Рассказать? Есть о чём, не вопрос.

... На той очной ставке вдова так смотрела на меня, что в какой-то момент я даже обрадовался своей безрассудной смелости. Я со злорадством подумал, насколько не прав был Лука. Мне стало смешно от его самоуверенности, когда он решил опередить конкурента. Только я задумался над ответом следователя, увлёкшись мыслями про Луку, как следователь вернул меня на землю:

– Чему улыбаешься, солдат? Рано радоваться. Ты зачем к ней ходил?

– Н-е-е, я не радуюсь. Я, правда, видел эту женщину. На похоронах. Она мне очень понравилась. Потому к ней и отправился. Ночью.

Меня развезло от нахлынувшей дерзости. Я решил, что опасность миновала, и потому пошёл вразнос. Я даже сам опешил от своего вранья.

– Я добрался до её дома, залез в окно на первом этаже и изнасиловал, - уверенно сочинял я.

– А как?
– вдруг спросила вдова.

Показалось, что в её вопросе было кокетство, но, возможно, она хотела убедиться, что поступила правильно, когда не опознала меня.

Я не успел расспросить Глеба, как он попользовался бедной вдовой, - я мог это лишь предположить, зная о солдатских предпочтениях. Тем более что-то такое слышал, когда шептались вдова и розовощёкий.

– Ну... окно было открыто, а хозяйка спала почти без одежды...

Очная ставка с моей подачи стала приобретать совсем уж эротический оттенок, на что следователь отреагировал резко:

– Давай без подробностей. Только факты.

– Я и говорю... Залез в квартиру, расстегнул...
– видя, как развеселилась вдова, я обнаглел окончательно, скаламбурив про "факт".

Вдова вот-вот готова была рассмеяться, в то время как следователь краснел всё больше. Его лицо пылало, что указывало на скорое окончание допроса.

– Очная ставка закончена. Распишитесь в протоколе.

Очная ставка, непонятно зачем затеянная следователем, окончилась ничем. Ничего из того, что я сказал, вдова не подтвердила. Глеб был спасён не мною - от трибунала его спасла "потерпевшая". Но самого спасённого она так и не увидела. Читая протокол, я запомнил адрес, а его обладательница поедала меня глазами. То-то же! А перед строем поднять их не смела. Какое к чёрту опознание?! На очной ставке сидела симпатичная куколка, готовая с удовольствием познакомиться с непонятным насильником поближе. Я оторву себе руку, если это не так.