После первых Борькиных неудач стать отцом моя зависть к его успехам у женщин пошла на убыль, а потом и вовсе сошла на нет. Представив, как кувыркается в пелёнках папаша Борис, вдыхая запахи детских испражнений и сырости, я подумал, что работа на износ стиральной машины ради чистоты домашнего белья была бы меньшим злом по сравнению с ежедневной борьбой за чистоту окон. Кому-то для счастья надо послушать марш Мендельсона, кому-то достаточно посидеть с удочкой на берегу тихой речки и поймать какого-нибудь кошёрного представителя речной фауны, а кому-то необходимо обязательно найти грамотного и честного адвоката, припрятав в кармане справку с диагнозом. Как я это понимаю! Смысл не в пойманном карасике. Всё, чего в такие минуты хочется, - обрести чуточку счастья, пусть оно и будет скользким, в речной тине и намного меньше размаха собственных рук. Вот и мне хочется такого же: улучив момент, уединиться в своём кабинете, небольшом, три на три, из окна которого виден лес, а перед ним огромный луг, утопающий в лучах яркого солнечного света, и писать, писать... Но кабинета с окном, впускающим солнце, у меня нет, а есть только мечта, уменьшенная уже до минимума. Но тут я, пожалуй, и остановлюсь, а то недолго и до чума с вигвамом докатиться. А потом предложат пещеру: типа чем не кабинет - пиши, писатель! И будет трудно обосновать, почему я отказываюсь. Я буду нелогичен.

– О окна! О простыни! Вот ты скажи: мне всю жизнь работать только на моющие средства?

Телефон добросовестно и без искажений передавал жалобы Бориса.

– В заявлении напишешь, что весь семейный доход поглощали стиральные порошки, - сыронизировал я.

Пример Борьки Калашникова только отвращал меня от мысли связать себя узами брака. Это всё равно что довольствоваться ежедневной тарелкой овсянки на воде, вместо того чтобы добавить в неё немного масла. Мне непонятен интерес идти от мечты к мечте с шагом в два года, чтобы убедиться, что это подделка. И в то время как я только ещё представлял у себя в голове свою мечту, приятель, по закону больших чисел, находил новые грабли.

– Женщине можно простить всё, если она красивая, - расписывал Борька достоинства третьей жены. Он говорил, что других у неё нет. Но есть квартира на шестом этаже.
– Представляешь, Крюк, там есть лифт, потому как если дом выше пяти этажей, то по закону полагаются лифты.

Лифт как мотивация жениться всегда серьёзный аргумент. Лифт для Бориса был гондолой, в которой он взмывал к новому счастью.

– Иногда мне хочется её убить. А потом расколотить всю её посуду. Зачем нужна посуда, если жена не готовит?
– жаловался друг.

– Тогда оставь посуду в покое. Пусть её колотит следующий. А, может, её закодировать? Или лаской как-нибудь? Что-то же можно сделать?
– пытался усовестить я Бориса. Но в ответ услышал притчу, очень смахивавшую на евангелистский апокриф:

– Хочешь притчу...

– Небось, сам сочинил?

– Ну, как тебе сказать...

– Да уж давай, не скромничай...
– подбодрил я друга.

– Ну так вот:

... И говорил Иисус ученикам своим:

– Была у одного мужа жена сильно пьющая, и муж бил её за это. И у другого была жена, тоже пьющая. Но был второй муж со своей женой ласков и добр.

И спрашивал Иисус учеников своих:

– Чьи результаты оказались лучше: первого мужа или второго? У которого из них перестала жена быть пьющей?

– У второго, у второго мужа жена перестала быть пьющей, - наперебой отвечали ученики.

– Истинно говорю вам: у обоих мужей оставались жёны пьющими, ибо женский алкоголизм не лечится.

– Что же делать мужьям, у которых жёны пьющие? Кто излечит от пристрастия, затуманивающего разум их и иссушающего тела их? Что поможет мужьям, терпящих недуг жён своих?
– засыпали Иисуса вопросами ученики.

И отвечал им Иисус:

– Чудо только поможет им.

И вскричали тогда ученики:

– Чуда, чуда сотвори, Спаситель!..

Евангелие от Бориса навело меня на грустные размышления. Впрочем, апокрифы всегда грустнее канонов.

– Значит, ты не дождался чуда?
– спросил я приятеля.

– Какого ещё чуда?! Ты сам-то веришь? Любое чудо есть дело рук человеческих. Нарколога не получилось из Иисуса, а из меня тем более. Жить, как врач с пациентом, выдавая себя за исцелителя женской души, контролируя слова, это не по мне. Ни пошутить, ни выпить. Чуть что - слёзы и обвинения в бесчувственности. И вообще, гадом буду, но в семье пить должен кто-то один.

Калаш мужественно переносил семейные тяготы. Колотил свою третью нечасто, только в случаях перебора дозы. Я сполна наелся его жалоб: как утром Ирина просыпалась с единственной целью найти в холодильнике любую жидкость, как снова приводила себя во вчерашнее состояние, как после этого пускалась в длительные и бесплодные разговоры. А на законные намеки "а перекусить?" бедный глава семьи получал искреннее недоумение:

– Как, разве ты не знаешь, что вчера на солнце была повышенная активность?

И начинала перечислять все катаклизмы, случившиеся на планете за прошедшие сутки:

– Ты думаешь, почему их вчера было так много?

Я разглашаю единственную тайну Бориса, о которой он не хотел бы распространяться. Пусть друг детства извинит, но он сам запустил этот механизм. Единственным следствием "вчерашней" активности на Солнце являлась активность самой Ирины, а она у неё всегда сопровождалась приёмом "дозы". Источники приёма были самые разнообразные. Их выбор зависел не от категории напитка, а лишь от степени комфортности и безопасности при употреблении. Безопасность обеспечивалась друзьями, родственниками, и то не всеми, а иногда и случайными знакомыми. Не знаю, как насчёт Бориса, но меня эта тема интересовала от силы месяца три - не вру. Потом любопытство пошло на убыль и окончательно исчезло, когда я понял то же, что поняли и ученики Иисуса.