Я представил себя редактором газеты, поставившим в набор заметку про одного несчастного, которого пристукнуло на писательской почве. Эта заметка украсила бы и сегодня любую новостную колонку, не говоря уже о 1913-м годе. "Портной Щелинъ бросился въ Неву. Спасённый, онъ объяснилъ, что пишетъ романъ, для котораго ему нужны сильныя ощущенiя, почему он отравлялся, решилъ топиться, а потомъ броситься подъ поездъ. Здоровье его въ опасности", - подобной развлекаловкой Интернет напичкан по уши. За своё здоровье я пока не переживал, считая, что беспокоиться рано, а газетная статья заинтересовала: в качестве машины времени она поможет перенести тебя на сто лет назад с полным ощущением дежавю, которому не помешает даже отсутствие в клавиатуре буквы "ять". Главное - не навредить собственному здоровью.

Снова звонит Борис. Снова чувствую, как глубоко я виноват перед ним. Приятель опять разводится. Его силлогизм всегда слишком спешил к новому выводу. Как только друг обзаводился новым жилищем, у него случался приступ, и он начинал биться в припадке неописуемой свободы. Его свобода была свободой наоборот. В отдельном квартирном кубрике с удобствами в шаговой доступности от кухни он был свободен от условностей типа очередей, посторонних глаз и вечной общаговской грязи. Но в родной общаге свобода существовала в чистом виде. Как прямой эфир, она опьяняла абсолютно. И ещё в общаге отсутствовало одиночество.

– Свобода, скажу тебе, это что-то неописуемое, - философствовал Борис после изменения своего гражданского статуса и вселения в жилищные метры с раздельным туалетом и умывальником, пусть даже и на улице, но всегда своим, куда посторонние не ходят. Борькина мечта никак не хотела сбываться и всё больше превращалась в мерзкую крысу. Как всякая крыса, предчувствующая свою погибель, сбегает с тонущего судна, глухо шлёпая толстым хвостом с коростами, так и мечта приятеля давно сбежала от охладевшего к ней мечтателя. Она, как и моя, становилась уже почти диагнозом. Это было написано на лице друга, которое я читал как открытую книгу. Грустно.

Через полгода после моего первого "ставки сделаны - надо брать" Борька мыслил и рассуждал уже не так философски, но виду не показывал.

– Ну и что, что стирки через день? Чистота снаружи - чистота внутри, - рассуждал он.

– Стирки три раза в неделю - это нормально?
– недоумевал Борис.
– В чистоте, как в коконе, закупорен навечно. Никакой свободы. Стирки, стирки, вечные стирки... Жить в вечной чистоте - это невыносимо. Это неописуемо.

Вечная чистота, как вечная девственность, всегда в конфликте с мужским эго. Не разбив яиц, не сделаешь яичницу. А сделав, получишь ностальгию по целому, первозданному. В отличие от тоски по утерянной Родине, эта ностальгия легко излечима. Разбитые яйца только повод, всего лишь стимул к новому действию. Не на примере ли какого-нибудь средневекового Бориса Гегель вывел один из законов логики и написал свой знаменитый труд?

Закон разбитых яиц никак не хотел срабатывать, тщетные попытки друга оставить след в этом мире как будто опровергали Гегеля. Придуманный им закон в случае с Борькой не действовал, несмотря на отчаянные усилия реинкарнированного народного философа, и, соответственно, не мог удержать его в браке. Здесь Гегель оказался бессилен, потому что у моего приятеля имелся свой закон. Свобода для него была не только осознанной, но и безусловной необходимостью. Закон Гегеля проделывал финт, превращаясь в свою противоположность, - следующий был за Борисом. Для достижения новизны сочетание двух законов у него приводило к конфликту и несовместимости их друг с другом. И я, конечно, свыкся с тем, что все жалобы несостоявшегося отца выслушивать приходилось исключительно мне.

Именно тогда я захотел найти Жанну. Если бы я женился на ней, она была бы благодарна по гроб жизни. Но смог бы я привести её в дом своей мечты? Неизвестно. Чувствую только, что с ней стал бы или алкоголиком, или импотентом.

Я узнал, что окна в доме у Орыси сияли такой же девственной белизной, как и простыни у Киры. И Орыся страдала той же маниакальной страстью к чистоте. Боря говорил, что окна у неё на первом месте.

– Она говорит, что окна - это прорыв в бесконечность, а на самом деле чистые окна - всего лишь объективный взгляд на окружающую жизнь, - объясняет Борис. Его рассказ я выслушиваю по телефону, включив громкость, со стаканчиком виски в руке. Я снова ребе.

– Между прочим, - продолжает друг, - Орыся любит искусство во всех его проявлениях. Знаешь, как она поёт? И Блока любит, он её любимый поэт.

– Тогда у неё должен быть и любимый композитор, - шучу я.

– Ты угадал, Крюк. Без композитора никак. Это Бетховен.

– А детей она тебе будет от кого рожать: от Блока или от Бетховена?
– продолжил я шутить и подумал, что если бы Борька был рядом, мне пришлось бы отодвинуться, как всегда, на безопасное расстояние.

– Ха-ха! Ценю. От меня, конечно. Знаешь, старик, я понял, как искусство влияет на рождаемость: никак.
– Голос Бориса в телефоне становился всё более задумчивым, и я понимал, что дело идёт к разводу.

Я был уверен, что с чистотой окон это связано напрямую. Чем чище становились окна, тем, по закону обратной пропорциональности, будущее со второй женой у приятеля затуманивалось всё больше. Когда я сказал Борьке, чтобы он не обижался и не считал меня медиумом, он успокоил и снял с меня ответственность. Он ответил, что и без меня принял решение. В вымытых до блеска окнах он видел то же, что слышал я в его голосе: снова наступал очередной приступ свободы и независимости. Закон свободы неумолимо должен сменить закон новизны во второй раз.