Которыми душе Сигурдовой уйти

Судил кинжал его сокрытого убийцы.

И, трижды возопив, усопшего зовет

Гудруна: "Горе мне, - взывает, - бесталанной,

Возьми меня с собой в могилу, мой желанный,

Тебя ли, голубь мой, любовь переживет?

Когда на брачный пир, стыдливую, в уборе

Из камней радужных Гудруну привели,

Какой безумный день мы вместе провели...

Смеясь, твердила я: "О! с ним не страшно горе!"

Был долог дивный день, но вечер не погас

Вернулся бранный конь - измученный и в мыле,

Слоями кровь и грязь бока ему покрыли,

И слезы падали из помутневших глаз.

А я ему: "Скажи, зачем один из сечи

Ушел, без короля?" Но грузно он упал

И спутанным хвостом печально замахал,

И стон почудился тогда мне человечий.

Но Гаген подошел, с усмешкой говоря:

– "Царица, ворон твой, с орлом когда-то схожий,

Тебе прийти велел на горестное ложе,

Где волки лижут кровь убитого царя".

– "О будь же проклят ты! И, если уцелею,

Ты мне преступною заплатишь головой...

А вы, безумные, покиньте тяжкий вой,

Что значит ваша скорбь пред мукою моею?"

Но в гневе крикнула Брингильда: "Все молчать!

Чего вы хнычете, болтливые созданья?

Когда бы волю я дала теперь рыданью,

Как мыши за стеной, вы стали бы пищать...

Гудруна! К королю терзалась я любовью,

Но только ты ему казалась хороша,

И злобою с тех пор горит во мне душа,

И десять ран ее залить не могут кровью...

Убить разлучницу я не жалела - знай!

Но он бы плакать стал над мертвою подругой.

Так лучше: будь теперь покинутой супругой,

Терзайся, но живи, старей и проклинай!"

Тут из-под платья нож Брингильда вынимает,

Немых от ужаса расталкивает жен,

И десять раз клинок ей в горло погружен,

На франка падает она и - умирает.

x x x

Над синим мраком ночи длинной

Не властны горние огни,

Но белы скаты и долина.

– Не плачь, не плачь, моя Кристина,

Дитя мое, усни.

– Завален глыбой ледяною,

Во сне меня ласкает он.

Родная, сжалься надо мною.

Отраден лунною порою

Больному сердцу стон.

И мать легла - одна девица,

Очаг, дымя, давно погас.

Уж полночь бьет. Кристине мнится,

Что у порога гость стучится.

– Откуда в поздний час?

– О, отвори мне поскорее

И до зари побудь со мной.

Из-под креста и мавзолея

Несу к тебе, моя лилея,

Я саван ледяной.

Уста сливались, и лобзанья,

Как вечность, долгие, росли,

Рождая жаркие желанья.

Но близко время расставанья.

Петуший крик вдали.

ДОЧЬ ЭМИРА

Умолк в тумане золотистом

Кудрявый сад, и птичьим свистом

Он до зари не зазвучит;

Певуний утомили хоры,

И солнца луч, лаская взоры,

Струею тонкой им журчит.

Уж на лимонные леса

Теплом дохнули небеса.

Невнятный шепот пробегает

Меж белых роз, и на газон

Сквозная тень и мирный сон

С ветвей поникших упадает.

За кисеею сень чертога

Царевну охраняла строго,

Но от завистливых очей

Эмир таить не видел нужды

Те звезды ясные очей,

Которым слезы мира чужды.

Аишу-дочь эмир ласкал,

Но в сад душистый выпускал

Лишь в час, когда закат кровавый

Холмов вершины золотит,

А над Кордовой среброглавой

Уж тень вечерняя лежит.

И вот от мирты до жасмина

Однажды ходит дочь Эддина,

Она то розовую ножку

В густых запутает цветах,

То туфлю скинет на дорожку,

И смех сверкает на устах.

Но в чащу розовых кустов

Спустилась ночь... как шум листов,

Зовет Лишу голос нежный,

Дрожа, назад она глядит:

Пред ней, в одежде белоснежной

И бледный, юноша стоит.

Он статен был, как Гавриил,