С этими веселыми мыслями я вышла на улицу и обнаружила две вещи. Во-первых, за годы обучения и работы этнографом я отвыкла от женской одежды и теперь путалась в своей юбке. А во-вторых, сюрпризы на сегодня не кончились.

Посреди храмовой площади меня поджидала какая-то женщина, которая, схватив меня за руку, закричала: хоть я и Заклятая, а негоже молодой и здоровой девке целый день прохлаждаться, когда людям даже дите оставить не с кем. С этими словами она потащила на улице к своему дому, продолжая выкрикивать развернутую критику в мой адрес и не слушая никаких возражений. Она спятила? Деревенские и чихнуть бояться в моем присутствии, а эта!.. У самого дома к нам присоединился сдавленно хихикающий страж.

Впихнув нас в дом, женщина закрыла за собой дверь с чувством выполненного долга.

— Какое дите, страж, она о чем?

— Присмотришь за ребенком, тебе сложно, что ли?

— Да я вообще детей боюсь, какое присмотреть? Что мне с ним делать?

— Расскажешь сказку, этнограф.

— А если ребенок расплачется?

— Не знаю, напугай букой.

— Ага. Может, ты еще свой второй облик примешь, бука? — парировала я.

— Я думал, человеческие женщины любят детей, — укоризненно произнес страж, подталкивая меня из сеней в комнату.

— То есть это была твоя идея?

— С чего ты взяла? — фальшиво возмутился страж. — Неужели тебе не жалко бедную женщину?

— Я тебя когда-нибудь пристукну, — вздохнула я, заходя в комнату. — Пока она за мной бегала, ребенок прекрасно один время проводил, или было с кем оставить, как ты полагаешь? И вообще, я нянькой не нанималась.

Дите сидело на полу, важно катая игрушечную тележку вперед-назад. Нас это создание встретило восторженным писком, отложило телегу и прошествовало ко мне на четвереньках. Я тоскливо оглянулась на дверь. Ну не люблю я детей!

Доползя до меня, дите поднялось, держась за мой подол, и пролепетало:

— То-то!

— Что, малыш? — спросила я, присаживаясь на корточки.

— Он просто бормочет, — влез в разговор страж.

— То-то! — повторил ребенок. — 'то это?

— Он спрашивает, что это, — догадалась я. — Или кто.

— Это — тетя Заклятая, — снова влез страж. Я фыркнула.

На стража ребенок воззрился с немым изумлением, потом требовательно произнес, тыча в него ручонкой:

– 'то это?

— Это дядя Ор, — мстительно сказала я.

— Почему Ор? — возмутился страж.

— «Господин-леса-который-все-видит-все-слышит-и-все-знает», ребенку не выговорить.

— Дя-дя-о! — повторил за мной ребенок. — Дя-дя-о!

— Странно, а мне жаловались, ребенок никак заговорить не может, — пробормотал страж.

— Вот, значит, зачем ты меня сюда притащил?

— Почему я, Госпожа? — возопил страж. — Ты сама сюда пришла!

— Дя-дя О к'и-'ит?

— Да, дядя Ор кричит, он плохой дядя, — гадким голосом подтвердила я.

— Да ты!..

В этот момент в окне мелькнула детская мордашка постарше, и раздался крик:

— Тетя Заклятая Ут у ма разговорила! Утум теперь говорит!

Почти тут же распахнулась дверь, и в комнату влетела счастливая мать, которая подхватила свое дите на руки и покрыла поцелуями, умудряясь еще и низко кланяться и благодарить за сотворенное чудо. Нет, ее точно страж подучил на меня накинуться, знал небось, обычную просьбу я выполнять не буду и плевать мне на авторитет З а клятых!

— Да нет никакого чуда, — отмахнулась я. — Слушайте ребенка внимательнее и разговаривайте с ним чаще, и не то получится.

С этими словами я повернулась к двери.

Ребенок на руках у матери важно спросил:

— Те-тя-За-'я-у-'ит?

Мать, не обратив внимания на это, продолжала шумно выражать свои восторги. Она, что, вообще не слышит собственного ребенка?

— Он говорит: тетя Заклятая уходит, — перевела я. — Да, малыш, ухожу. Постарайся вырасти счастливым. Боюсь, это будет не просто.

Оказавшись на улице, я первым делом отвесила Ору подзатыльник. Он кинулся было защищаться, но я, быстро отпрыгнув, показала на столпившийся на улице народ. Ради сохранения моего з а клятого авторитета стражу пришлось стерпеть обиду, а я, поразмыслив, отвесила ему авансом еще два подзатыльника.

— Какое еще дело он мне изобретет? — спросила я себя, глядя вслед оскорбленному до глубины души стражу.

— Госпожа! — услышала я под окном. — Госпожа, проснись!