– Плюс, а не минус. Мы, пожалуй, пришли к соглашению.

– Ну, хватит философии - в самом деле пора ужинать.

Внизу, у подъезда, стояли Теткин и Манин. Теткин кокетливо обмахивался найденной шляпой. Сплющенное, раздутое в боках огромное солнце сидело уже на самом горизонте. Духота становилась зловещей.

– А может, не пойдем?
– сказал Чехардин, светлыми своими, розовыми сейчас глазами глядя на солнце.
– И есть-то не хочется. Ну его к черту, этот ужин.

– Не демобилизовывайте масс!
– крикнул Теткин.
– Пойдем стройными рядами на трехразовое питание.

Его поддержал Скворцов:

– Придется пойти, в порядке дисциплины.

Пошли. Теткин воинственно шагал впереди. В свете заката его лысина блестела, как помидор.

– Товарищи, вы видите перед собой победителя, - сказал Скворцов.
– Не далее как вчера наш доблестный Теткин ходил в пойму с прекрасной незнакомкой, имя которой начинается с буквы "Э".

– Откуда ты знаешь?

– Ха! Вы имеете дело со Скворцовым. Моя агентура не дремлет. Я знаю не только о самом факте прогулки, но и о той роковой роли, которую сыграли в ней комары...

– Замолчи ты, пошляк.

– Если бы не комары, - невозмутимо продолжал Скворцов, - напавшие на него и его даму в наиболее ответственный момент, наш Теткин, как честный человек, должен был бы жениться...

Он старался говорить как всегда, но что-то не говорилось ему сегодня, не острилось. Должно быть, духота.

Из столовой пахло застарелым борщом. У входа стояли и бранились толстый повар в колпаке и заведующая товарищ Щукина.

– Бандит ты, а не баба, - говорил повар.

– А я тебя проработаю, - отвечала Щукина.

В офицерском зале никого не было. Пришедшие сели за столик, горячие руки сразу прилипли к клеенке. Скворцов с ужасом обнаружил, что ему не хочется есть. Небывалый случай! Это уже последнее дело. Но тут он услышал женский голос, негромкий, с легким переломом на каждом слове, - и понял, что пришла Лида Ромнич. Он не ждал ее сегодня - их группа работала на дальних площадках, у сухого озера. Лида вошла, поздоровалась, и он сразу полез на седьмое небо, даже есть захотелось. Она села за стол, переставила солонку с места на место, налила себе воды. Все, что она делала, казалось ему необычайно значительным, он следил за ней со вниманием и восторгом, доходящими в своей совокупности даже до какой-то досады. Что-то от него требовалось, но он не знал что. "Ну, посмотри на меня, ну, улыбнись же, ну же", - думал он. Она посмотрела и улыбнулась. Он понес какую-то несусветную чушь, только чтобы она засмеялась. Она засмеялась, но от него все еще что-то требовалось.

Вошел повар, утираясь колпаком.

– Ужинать будем?

– Очень даже будем, - ответил Скворцов.

– Сознательные офицеры в такую погоду не ужинают. Вредно. Мы и то не готовили. Один лапшевник, с обеда не покушали.

– Ну, давайте лапшевник. Пф, духота.

– Не иначе как тридцаточка идет, - сказал повар.

– Что за тридцаточка?
– спросил Чехардин.

– Суховей, - пояснил Скворцов.

– Молчи, - перебил его повар.
– Никакой не суховея. Это в России суховей, а здесь тридцаточка.

– А почему так называется?
– спросила Лида.

– Примета такая. Дует он и дует, и три дня, и три ночи, а как подует три дня и три ночи, то будет надвое: или перестанет, или будет дуть еще месяц, а в месяце тридцать дней, вот и называют тридцаточка. Очень от нее люди томятся. Вредная очень. А вы ужинать выдумали.

– Ничего не поделаешь, - сказал Скворцов.
– Мужчина должен быть свиреп.

Подали лапшевник - он был несъедобен: остывший, склеившийся монолит. Ели только Теткин и Скворцов, Теткин даже две порции. После ужина вышли на улицу - там было не свежее, чем в офицерском зале. По горизонту, вспыхивая и переползая с места на место, бродили огни. Это горела степь. Она горела уже несколько дней: где-то на стрельбах подожгли траву, и теперь пожары кочевали по всей округе, их никто не тушил - горела ведь только трава, это никого не беспокоило, кроме змей и тушканчиков.

– Слышите, пахнет дымом?
– спросил Теткин.

Пахло не дымом, а чем-то гораздо похуже. Вскоре они вступили в зону нестерпимого зловония: оказалось, что посреди площади лежит дохлая собака.

– Какое амбре!
– восхитился Скворцов.

– Эту собачку еще третьего дня машиной задавило, - радостно сообщил Теткин.

Лида Ромнич вдруг рассердилась, даже ноздри задрожали:

– Что за безобразие! Здесь же люди живут! Почему не уберут собаку?

Теткин захохотал:

– Наша общественница развоевалась. У нее это бывает.

– Можете жаловаться, - в нос протянул Чехардин.

– И пожалуюсь.

– Генералу Гиндину, - подсказал Скворцов.
– Ему как раз сегодня нечего делать.

– Именно генералу Гиндину!
– вскинулась Лида.

– Когда же вы к нему пойдете?

– Сейчас.

– А не поздно?
– усомнился Манин.

– Что ты, поздно!
– ответил Теткин.
– У него, как в министерстве, до поздней ночи работают.

– Пойти мне с вами?
– спросил Скворцов.