– Большим – горе, малому – забава, – сказала жена. – Где теперь жить станем?

– Не горюй, Милуша, выстроим хоромы лучше прежних. Вот и Аленка станет нам помогать. Станешь, дочка?

– Стану, ежли котика с собой возьмем.

– Возьмем. Как же без котика в доме? – Вавила улыбнулся. До чего ж мало надо человеку, пока душа его не заражена алчностью, завистью и оподляющим властолюбием. И до чего щедр человек на добро, пока кто-то по скотскому праву силы не ранит его грубой жестокостью и унижением, вызвав в ответ неисцелимую обиду, ненависть и злобу! Сам он от природы не жесток, но, мстя за позор прошлой неволи, защищая от новой себя, жену и детей, станет убивать беспощадно, с холодной расчетливостью, чтобы убить побольше.

Великий Посад горел до утра. Когда встало солнце, среди черного пожарища чадили только головешки да кое-где кровенели из-под пепла непотухшие угли. Холм с Кремлем словно подрос. Белые стены присыпало пеплом, прикоптило дымом, но среди выжженного города, над черной, всхолмленной равниной и почерневшей под прокоптелым небом рекой они все еще казались снежными и легкими. В прогорклом воздухе молчаливо кружили вороны и косокрылые коршуны, налетевшие из далеких степей.

Увидев зарево над Москвой, Тохтамыш понял: горит посад. Но Москва – не Серпухов, такой город не разбежится весь, – значит, Кремль готовится к осаде и его придется брать приступом. Хан приказал часть пленных отдать в передовую тысячу: пусть рубят деревья для постройки переправ и осадных машин – в московском посаде теперь и бревна целого не найдешь. Остальной полон и захваченную добычу он велел отправить в Сарай – пусть Орда увидит, что поход удался: снова в степь идут вереницы рабов, кибитки, полные добра. Узнав, что Кутлабуга приказал развешивать здоровых пленных на перекрестках дорог, хан послал к нему гонца со словами: «Самые расточительные женщины – глупость, вино и пустая злоба. Кто долго живет с ними, теряет голову. Я безголовых темников не держу».

В ночь, озаренную московским пожаром, Тохтамыш велел привести к нему беглого лазутчика и сказал:

– Ты просишь в награду золотую пайзу с изображением сокола – этим ты, купец, хочешь сравняться с ордынским темником. Но за такую пайзу мало одной разрушенной церкви.

– Что я должен сделать еще, владыка народов? – Глаза-мыши настороженно уставились в лицо хана.

– Тебе дадут лошадь и проводят до Москвы. Проберись в город. Как отворить ворота Кремля, ты подумаешь сам.

– Это непросто, великий хан.

– Будь это просто, я послал бы другого.

– Что я должен делать?

– Что хочешь: устрой бунт, отрави воду, сожги корма, отыщи тайный ход в крепость, взорви их зелье для пушек и разрушь стену, усыпи стражу – все годится, лишь бы мои воины проникли в Кремль. Со стены ты увидишь на расстоянии полета стрелы несколько желтых флагов. Посылай стрелы в сторону этих флагов, вкладывая в них записки с важными вестями.

– Исполню, великий хан.

– Не теряй времени. Мое войско не может топтаться под московской стеной больше одного дня.

На следующий день с Поклонной горы Тохтамыш увидел город. Среди угольного пожарища, над серебристой лентой реки, стоял игрушечный холм, окруженный белой стеной с игрушечными башнями. Игрушками казались и сияющие золотом купола храмов, островерхие крыши теремов. Далеко справа, ниже Кремля, пойменными лугами приближались к берегу сотни тумена Батарбека, с которым шел Акхозя. Тохтамыш послал разведчиков в обе стороны по реке и велел строить переправы.

Колокольный набат выбросил Остея из терема, не тронув стремени, он взметнулся на постоянно оседланного коня. Народ бежал к подолу, в сторону угловой Свибловой башни. Здесь, близ устья Неглинки, стену обороняли кожевники – рукастые, присадистые мужики, наполовину из крещеных татар, черемисов, мордвинов и мещёры. О бок с ними стояли гончарная сотня, оборонявшая москворецкую сторону, и усиленная сотня кузнечан, взявших под защиту невысокую часть стены над обмелевшей к осени Неглинкой – до северной угловой башни. Остей стремительно взбежал на стену по высоким ступеням, оставив коня отрокам.

– Гляди, бачка-осудар! Вон собак нечистый! – торопливо заговорил Каримка, уступая удобное место между зубцами.

Выше устья Неглинки через Москву вплавь переправлялось до двух сотен степняков. Небольшие вьюки с оружием привязаны к седлам, воины плыли, держась за конские хвосты. Еще сотни три стояло за рекой, там же грудились повозки с жердями, бревнами, расколотыми лесинами.

– Государь, ниже Кремля тоже появились, – сообщил подошедший по стене Клещ. Остей направился к Свибловой башне, чтобы с высоты ее обозреть реку, скрытую москворецкой стеной. Тяжело дыша, следом топал подоспевший Морозов, за ним – Томила и выборные. Оборачиваясь на ходу, Томила спрашивал Клеща:

– Ты поставил тюфяки для прострела повдоль стены?

– Как же, Томила Григорич, все сполнено по твому слову.

– А пушку великую ты вели Проньке с башни снять да перетащите ее во-он против той горушки, за Неглинкой. Непременно там будет ставка темника али тысячника. Достанет ли?

– Я спрошу Проньку.

– Ежели не возьмет ставку, все одно под горушкой чамбулы ихние сгуртуются – хорошо будет горяченького запустить в середку.

– Сполним, боярин.

– Приду гляну.

Задушил-таки свою обиду старый боярин. Что значит – князь явился: и ополченцы стали воинами в глазах Томилы, и кормов довольно, и припасу хватает. Вот только шишки от мужицких кулаков небось побаливают. Ну, да главное – Кремль отстоять, шишками после сочтемся.