Прозвонили к заутрене. Князь решил не торопить события, занялся размещением дружины, но в ворота скоро вломились горожане в кольчугах, кафтанах, епанчах, все до одного опоясаны мечами, за голенищами – длинные ножи, на поясах у кого праща, у кого железная булава. Передний детинушка средних лет, скинув богатую кунью шапку, поклонился князю в пояс, звучно заговорил:

– Слава всевышнему, дождались сокола. Примай, Остей Владимирыч, крепость, ослобони от тяжкой заботы.

Остей улыбнулся с облегчением:

– Ты уж и рад… Адам-суконник, я не ошибся?

– Не ошибся, государь, – уж как рад, словом не сказать.

– Ладно, воеводство приму – на то воля великого князя Донского. Но тебя, Адам, с твоими подручными не ослобоню от дела. Как мне без помощников? Бояр-то, почитай, нет у меня.

– Э, государь, – ответил темнолицый человек с клешневатыми руками не то бронника, не то кузнеца. – Был бы князь – бояре сами найдутся.

Остей свел белесые брови. Сдержанно спросил:

– Что о татарах слышно?

– Да уж в зареченской стороне показывались их дозоры. Большое войско будто на Пахре. Олекса Дмитрия вечор сам пошел в сторожу, ждем с часу на час.

Клешнерукий вдруг со смехом прогудел:

– Што я говорил! Эвон, князь, бояре подваливают!

Сначала в воротах появились сразу три черные рясы монастырских настоятелей, во главе шествовал рослый архимандрит Симеон. За святыми отцами – толпа боярских кафтанов, шуб и шапок, оружные отроки и челядины.

– Глядите: великий боярин Морозов!

– Чудны, господи, дела твои: то ни единого воеводы в Белокаменной, то сразу три! – хохотнул клешнерукий.

– На готовенькое вороньем летят, – заметил другой.

Монахи наперебой благословляли князя, он, кланяясь им, с удивлением поглядывал на Морозова.

– Здоров ли государь наш, Димитрий Иванович? – загудел тот хрипловатым голосом.

– Здоров, – сухо ответил Остей. – А ты, боярин, будто занедужил?

– Одолело меня лихо проклятое, да миловал бог. В Симоновском ко святым мощам приложился, а ныне спешу принять службу, на меня возложенную государем.

«Какой только дьявол тебя принес?» – подумал Остей с досадой.

– Княже, суда и правды у тя прошу! – Вперед через толпу проталкивался боярин Томила. – Не попусти убивцам и татям!

– О каких татях речешь, боярин?

– Здесь, пред тобой они! Били меня смертным боем и этот вот, – ткнул пальцем в Рублева, – и тот вон, и Олекса, богом проклятый, бил и конно топтал, бросал меня, боярина служилого, под ноги черни. Глянь на язвы мои, княже! Послушай других лучших людей, битых и ограбленных ворами. И ты, народ, не попусти ватажникам, вяжи их! – Томила попытался ухватить Рублева за ворот, но получил такой толчок в грудь, что едва не свалился.

– Пошто охальничаешь, боярин? – властно крикнул Адам. – Ты, государь, людей допроси, прежде чем слушать злого буяна Томилу. Сам он виноват в бесчестье своем. Стыдно, боярин!

– Што-о? Ты, суконник, стыдишь меня?

– Погодь, Томила. – Морозов снова выступил вперед. – Князь, я и сам наслышан о воровстве. Смуту учинили тут без меня: в колокол били, в детинец ворвались силой, человека мово Баклана с иными стражами, почитай, донага раздели.

– Людей побили, сучьи дети, кои Жирошку, сына боярского, воеводой кричали! – раздался голос из толпы.

Боярские слуги стали напирать на выборных, Остей побагровел, не зная, на что решаться, оглянулся на своих дружинников, они придвинулись, и это спасло выборных от расправы. Морозов, чувствуя колебания князя, потребовал:

– Князь, не мешкай: вели взять атаманов под стражу.

– Молча-ать!.. Прокляну псов нечистых, во храме прокляну – с амвона! – Высокий, худой архимандрит Спасского монастыря Симеон, задыхаясь от гнева, стучал в землю посохом, наступая на боярскую толпу. – Ворог лютый на пороге, а вы чего творите, ефиопы окаянные? Свару затеваете, на воевод, народом выбранных, подымаете руку? Чего добиваетесь? Штобы народ отвернулся от князя, со стен ушел али побил нас всех каменьями?

– Кого защищаешь, отче Симеон? – крикнул Томила. – Смутьянов, воров государевых?

– Ты вор, Томила, ты – не они. Били тебя за дело – не ты ли обзывал посадских людей дураками, стращал татарами, грозился истреблением, мало того – велел народ бичами стегать? Прости, господи, но жалко мне, што боярин Олекса не зашиб тебя до смерти! – Подняв тяжелый посох, погрозил Морозову: – А тебе, Иван Семеныч, как только не совестно на людей-то смотреть?

– Ты как смеешь, монах, корить меня, великого боярина?